Мы проиграли

★★★★☆

Колпаков вспоминает детство, ищет самого себя и своё место в жизни, рассказывает о вопросах, мучивших его в 24 года.

Получается разговор молодого человека о времени и о себе. Почему-то мне кажется, что «Мы проиграли» станет для будущей молодёжи тем же, чем роман Иоганна Гете «Страдания юного Вертера» — для молодых немцев в XVIII веке.

Хайлайты • Меня всегда тошнило от типично журналистских рассуждений по поводу того, что я, мол, творческая личность, я-де музу жду, отъебитесь от меня, приходите завтра, нет вдохновения. Нет вдохновения — ищи другую работу. Заметки надо писать каждый день, вне зависимости от вдохновения. Особенно, если фамилия у тебя не Гиляровский или Парфенов.

• Если «жизнь умножить на икс = счастье», то получится ли счастье разделить на икс, чтобы получить жизнь? Нет. Если мыслить в гуманитарном дискурсе, то формулируется это по-другому: «Жизнь дается человеку один раз и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». И опять — нет очевидной логики в определении, как нет его в ленинском «Учение Маркса истинно, потому что оно верно». Ведь ни у кого нет возможности проверить, как бы оно работало, если бы жизнь давалась кому-нибудь дважды. Или, допустим, годы прожиты цельно, в противовес «бесцельно», — от этого будет не мучительно больно? Может быть. Может, ради этого стоит прожить годы цельно.

• Люблю, когда в первом предложении текста присутствует тире — острое, разрубающее предложение не две части, либо определяя внутреннюю его нарезку, либо противопоставляя один конец другому, так категорично, что буквы по одну сторону от знака выстраиваются в бесподобную убийственную тевтонскую свинью, а по другую — бегут беспорядочно, но по-варварски устрашающе. Люблю, когда коротко, резко, резво. «Море — смеялось», как у Горького, — мой идеал. Тире в предложении, как и тире между датами на могильной плите, обладает уникальным свойством ритмичного, пульсирующего, сингулярного молчания, из которого разворачивается смысл. Тире никогда не ассоциировалось у меня с препятствием, с запинкой, с неудачно повисшей посередь разговора паузой. Напротив, тире — летящая стрела; или менее удачное, но более точное сравнение: тире — тонкая стеклянная шейка, соединяющая две колбы песочных часов, сквозь которую неумолимо сыплется песок, пока не кончится весь. И время обречено — струиться, и мы обречены — возвращаться, слабо надеясь на то, что «жизнь качнется влево, качнувшись вправо».

• Мама говорит, это счастье — пережить день, когда Юрий Гагарин полетел в космос. Но мама, говорю я, представь себе, полетел бы Герман Титов. Человек с именем еще более прекрасным, чем Юрий Гагарин. Герман Титов — это же музыка, это техно, по одним только этим буквам можно нарисовать портрет. А можно и не рисовать, ты ведь хорошо знаешь, какое у него лицо? Великолепное, благородное, мужественное лицо, лицо настоящего героя. Герман Титов написал книгу, которая называется «700 000 километров в космосе», и умер в один год вместе со своим веком — в 2000-м.

• Вот чему меня выучила журналистика — собранности. Выпечке текстов. Не говорю — профессионализму, это другое, это больше, чем просто умение писать тексты без дыхания (еще раз — прошу прощения) музы за плечом. Но собранности — точно.

• Дядьки, не дарившие мне деревянный конструктор и ходившие в белых плащах, пусть и достаточно элегантных, меня мало интересовали.

• В общем-то, нет, неправда — про то, что от себя не убежишь. То есть — не то чтобы неправда, но не совсем. Я перечитываю свои письма, свои черновики, записки какие-то, статьи, недавние и многолетней, десятилетней, например, давности — и вижу, как я бегу от себя, как быстро я от себя бегу. От себя — того, к себе — нынешнему. Точнее, к себе — завтрашнему.

• Наступает день, когда ты уже не можешь заснуть без включенного электрического света.

• Девушка, подписывавшаяся «Ф.С.», 16 июня 2004-го так сказала мне: «В правое ухо мне шепчет Ницше: „Счастье — быть сплошным желанием и вместо исполнения — все новым желанием“. Извини, я слишком сильно тебя люблю, дай мне хоть немного тебя поненавидеть». Но, кажется, я упустил контекст.

• Я недавно вывел формулу: мне нужен ноутбук с доступом в сеть, мобильник, вода, еда, удобный стол и тишина, чтобы жить. Мне нужен кусок собственного пространства, жизнь научила любить малое. Год назад я вывел также другую формулу: было бы прекрасно зрелость провести в Петербурге, а старость — в Севастополе. Я — огонь, но всю жизнь тянусь к воде.

• Высшим и наиболее потаенным грехом человека считается не убийство, а предательство, нет ничего более омерзительного и порицаемого. Лучше убить, чем предать, культурных и социальных реминисценций — предостаточно. С детства нас водят по одному и тому же кругу рассуждений, вплоть до головокружения: даже смертная кара предателю мала, как мала подростку распашонка. За предательство каяться приходится в миллион раз больше, чем за что-то еще, каяться, каяться, каяться, разбивая лоб о холодный пол.

• Не успевает тот, кто ничего не делает, или, как говорит генеральный директор одной пермской строительной компании, «не бывает нехватки времени, бывает неорганизованный график».

• Пылью, как в кинофильме «Пыль», быть не хочется. И вроде бы разум на стороне компромисса, и дело тебе твое не противно, но компромисс — это всегда уступка, всегда фрустрация, которая копится в крови точно так же, как копился много лет мышьяк в крови Наполеона. Он в итоге от мышьяка и помер на своем незабвенном острове св. Елены.

• Силой умеет пользоваться тот, кто знает ее границы. А границы ее — бессилие.

• Я рассеянно подумал, что темнота — это и есть свет, только вывернутый наизнанку. Темнота — это свет-оборотень. Темноты нет. Есть только свет. И значит — все свет. И видимо, повсюду во вселенной — один только свет. И в этом свете видно все — всегда. И в самом начале — был свет, взрывной силы, и в конце будет свет — рябой, внутренний, обратный.