Архив

Зашёл сегодня случайно в Gucci Shop & Bar взять чай с собой (если вы, как и я, не знаете, что это — https://style.rbc.ru/impressions/60ab699c9a79476f9e1f5607).

Для контекста: не то чтобы я целенаправленно шёл туда (вообще не очень люблю Gucci), просто как-то очень хорошо поужинал и поговорил с Глебом в районе Белорусской, потом решил прогуляться, задумался о каких-то вещах, о которых начал думать ещё во время ужина, добрёл до Патриарших и захотел чаю.

Чай стоил 250 или 300 рублей, но причиной, по которой я пишу этот пост, стал диалог с баристой:

— А у вас наличных не будет?

— Увы, только карта (тут я подумал, что наличными плачу только психотерапевту и то не каждый раз)

Дальше бариста (лет 25, с чёрными волосами, похожий молодого Бена Аффлека) ушёл готовить чай, оставив меня в некотором недоумении насчёт оплаты.

Ещё большее недоумение вызвал воткнутый в сеть терминал, виднеющийся из-под стойки, но не подающий никаких признаков жизни. Бариста, увидев растерянный и затупивший взгляд, объяснил, что «связь фигово ловит» и продолжил готовить чай.

Вокруг нас всё обтягивала белая ткань, собранная в причудливые складки, видимо, создающие эффект клетки Фарадея. Другой же причины неработающему терминалу в Gucci Shop & Bar не может быть. Не должно быть. Не могло быть. Ведь известный бренд наверняка тестировал всё и, наверняка, сейчас первый терминал заработает или принесут второй…

Я гадал, пока разглядывал чёрную культовую сумку Jackie 1961 [цитата по РБК]: а если ничего не заработает — чем же меня попросят расплатиться? Чай-то уже делается… И на входе стоит охранник в чёрном костюме, который уже пару раз подозрительно косился в мою сторону… Видимо, придётся купить сумку — её, в отличие от чая, можно оплатить по куар коду и сумку привезут в любую точку Москвы на следующий день — удобно, всё для клиента, но зачем мне сумка Gucci и кому я её отдам, хотя та чёрненькая, вроде даже ничего…

На этом моменте, к счастью, бариста закончил готовить чай и заговорил. Голос его иногда немного подводил, и это выглядело, можно сказать, трогательно, как-то. Было видел, что ему самому неловко и, вероятно, он думал, зачем вообще пошёл на баристу, ведь мог бы стать сразу рикшей или человеком, который меняет пепельницы…

— А вдруг вы переводом можете? По номеру телефона.

Я с облегчением вбил его номер в Сбере, перевёл деньги и быстро вышел со своим чаем на улицу.

Чай оказался вкусным.

Я вот только что окончательно со старым другом поругался. Вернее, поругался-то давно, месяца два-три назад, а сегодня предложил помириться — он не хочет.

Пока гулял сегодня — думал и понял, что сильно загоняюсь из-за нескольких штук. Дома расписал их (в саблайме) и понял, что всё решается: где-то надо подождать, где-то забить, где-то переключиться, где-то просто взять и сделать. Теперь думаю, что я часто усложняю. И что выписывание помогает.

Декабрь 2018. Кофеен в Москве стало так много, что в них можно попасть, если просто зажмуриться и идти всё время прямо. Не то чтобы у меня были какие-то претензии к кофейням, но хотелось бы понять зачем.

Из личного: есть у меня бывшая, которая постоянно иносказательно пишет обо мне гадости. Сегодня в очередной раз наткнулся на запись о себе и подумал, что могу её понять. Простить не могу, но понять — пожалуйста. Я бы сам о себе гадости писал.

Кто-то из нас точно сошёл с ума. Осталось понять: весь мир или я.

Мои потребности в любом городе, кроме дефолт-сити, в котором я живу (хотя, в нём тоже) — просты: найти тихое место, хороший интернет, вкусную еду (или её нормальную доставку) и много времени, чтобы сидеть и работать. Мне совершенно безразличны руины, соборы, дома, дворцы, музеи, театры и капища (хотя могу, если устал работать, глянуть одним глазком, но потом — опять работать).

Брал интервью у одного бывшего инвестора и нынешного менеджера. Спрашиваю, как он заработал первый миллион. Он отвечает: «Сложно, но весело. Это были девяностые годы с братками и перестрелками». Прошу рассказать подробнее.

— Нет-нет-нет, про девяностые мы сегодня разговаривать не будем. Это должен быть отдельный большой разговор, который мы с тобой обязательно сделаем, но после того, как ты для себя решишь, что тебя завтра расстреляют.

Проснулся, потому что по подоконнику ходил голубь-невермор.

Устал. Всё происходит как во сне или после смерти.

Погулял по Москве. Удостоверился, что Москва — единственный город, где каждую минуту можно купить айфон 20XPROMAX, рыбу-альбиноса и ядерное оружие.

Посидел с С. на причале. Было здорово, но зябко.

Прикрепил на стену очередное фото знакомого (В., привет). Комната всё больше и больше напоминает штаб киллерского синдиката. Кажется, что вот-вот дверь откроется, войдёт Киану Ривз в тёмно-синем пиджаке, поправит «глок» на бедре, скажет, что сегодня убил двухсотую цель и попросит налить выпить.

В целом день такой — если встал утром, очень скоро поймёшь, что зря.

Неделя доконала. Знаешь, такое бывает: работа нависает, как лавина перед обрушением, перестаёшь подходить к телефону, если звонят не те самые три-пять человек, тратишь деньги на всякую фигню, трепыхаешься, как бабочка, плачешь без причины, мало ешь, зачем-то читаешь твитер, срываешься на любимых, внезапно встречаешь того человека, которого никогда не хотел больше встречать. В результате мозг дёргает рубильник, и ты внезапно просыпаешься в поезде «Москва → Питер» в компании очень милых и не очень знакомых людей сильно младше тебя, крайне удивляясь всему происходящему. У меня до последней стадии ещё не дошло, но исключительно потому, что мою карточку «Рокетбанка» зажевал банкомат «Открытия» 77944 на Смоленской пл. 27 и купить билеты на спасительный поезд я не могу.

«Как ты?» — спрашивает меня М. в Телеграме. Подумав минут пять, прихожу к неутешительному выводу: я, кажется, не очень.

Бадлею под песню «Монеточки» «Пост-пост». Послушай.

Особенно чётко ощущаю себя близнецом из-за некой двойственности в жизни. Сложно объяснить, в чём именно она заключается. Даже самому себе сложно. Просто ощущаю, что часть меня исчезла, забрав с собой мысли, слова и само желание жить. Оставшаяся половина — вот она, перед тобой.

Теперь мой самый большой страх — что первая половина никогда не вернётся. Хотя, конечно, это не навсегда, правда? Когда-нибудь где-нибудь я встречусь с ней и мы соединимся в единое целое. Так дóлжно быть.

Луна над Москвой висит удивительно низко и полна какой-то свирепой энергии. Её свет искажает звуки, ломает привычные ощущения от мира и ещё больше сбивает с пути. Меня охватывает такой озноб, что трудно дышать.

Нельзя рассказывать о своих планах — не сбываются. Увы, жизнь устроена чуть сложнее, чем карточки в «Медузе».

Я не могу сказать точно, насколько сейчас мне нравится тот фильм Нолана, но тогда он был моим любимым.

Говорят, любовь складывается из мелочей. Не знаю, как в целом, но моём случае — так всё и было. Мне нравилось вечером брать с кухни чай и садиться в тёмно-синее кресло. Мне нравилось брать с зарядки айпад и открывать на нём фильм. Мне нравилось ждать пять минут, потому что айпад был старенький и работал медленно. Пока фильм грузился, я делал первый глоток вкусного сладкого чая и поудобнее заворачивался в тёплый плед и мне это тоже нравилось. Потом фильм начинался — мне нравилось пытаться раствориться в эмоциях, чтобы совсем не думать, и спасаться только благодаря внутреннему воодушевлению. Наверное, поэтому я любил этот фильм.

Сейчас мне кажется, что я вылетел из реальности, как в том фильме, и дальше будет что-то ужасное. А тотема у меня нет.

Пиши. Пиши. Пиши.

А не пишется. Не хочется. Лень сильнее боссов в Dark Souls.

Я знаю, всё это из-за модной теперь молодой старости.

Вообще — раньше всё было лучше. А сейчас — нет ни той травы, ни того времени, ни того неба, ни Дэвида Боуи.

Ладно. Хватит ныть. Даже сверчков отправляют в космос для того, чтобы понять, как влияет космос на живой организм, а не для того чтобы они прогулялись.

Так что — пишу.

Утро. Февраль. Мир замер.

Сижу на окне, смотрю вниз на людей во дворе и ощущаю себя старым тюленем, который смотрит из бассейна в зоопарке на окружающих людей с любопытством, потому что они живут не в воде.

Вот прошла влюблённая пара. Они идут обнявшись и кутаются в один плед. Вот проковылял старик. Он идёт медленно, останавливается, смотрит вверх — в его лице есть что-то ребяческое. Вот бежит ребёнок. Бежит зигзагами и быстро. Я не слышу его смех, но он точно смеётся. Вот прошла разноликая толпа (и что поразительно распределение Гаусса сработало даже в этом случае).

А вот нет никого. Вообще никого. Кажется, будто весь мир превратился в выжженную дотла и засеянную солью пустошь.

Я не хочу такое будущее, пусть лучше будет ядерная война.

С подоконника видно, что на улице много чёрных машин и много чёрных курток. Напоминает «Матрицу».

Новый год ощущается как очередной дедлайн. Новогоднего настроения нет вообще.

Как-то прям очень сильно выгорел изнутри — даже чайные пакетики дома закончились. Вообще, в такие моменты у человека срабатывает рефлекс, как у амёбы, которая отползает от раздражителя. Человек пытается вытащить себя из бездны: пишет на печатной машинке, рисует тушью, прыгает с парашютом по выходным или играет на рояле концерт №17 Моцарта. Я вот пошёл за чайными пакетиками в ближайший магазин.

Пока шёл за пакетиками увидел сон наяву. О чём — не помню.

В хостеле женщина с восточной внешностью громко и экзальтированно говорит по телефону о Педро. Говорит уже два часа. Судя по всему, Педро — порядочная сволочь.

На «Смоленской» под потолком застрял белый шарик. С каждым поездом ветер относит его в сторону эскалатора. Скоро шарик вырвется на свободу.

Интересно, что я не считаю ценным прошедшее, но (с подачи С.) записываю его, фиксирую и собираю доказательства существования хоть чего-нибудь. Может быть, самого себя.

Рабочие в жёлтых жилетках взялись за руки и идут по шоссе. Напоминают логотип Макдоналдса.

Начал сравнивать людей с зданиями. С. — как дом у моря, который стоит самодостаточный рядом с обрывом и в котором кайфово проводить время. В. — как Европейский на Киевской, старается, чтобы с ним ничего не происходило. Я — как небоскрёб Людвига Миса ван дер Роэ.

Старая обшарпанная дверь в вагоне метро, которая ведёт в пустоту.

В вагон вошёл парень со сломанной гитарой, которым будто самим стыдно за свой вид.

Все люди зашли. Электронный голос объявляет следующую станцию. Двери начинают закрываться. В этот момент парень срывается с места, задерживает двери рукой и выбегает из вагона. Истинный москвич.

На одной скамейке всё забито. На противоположной абсолютно пусто. Почему?

Растяжки к навигационным табличкам напоминают минные.

В подкасте Медузы прекрасная фраза: Ты что, следишь за рекламной компанией Бургер Кинга?

Тоннель напоминает внутренности яйца.

Одни размеры кнопки «Стоп» на эскалаторе внушают чувство, близкое к благоговению.

Чтобы смеяться над святым надо иметь что-то святое.

Парень с рекламы «Российских лидирующих технологий в Москве» смотрит таким взглядом, каким, полагаю, в некоторых кругах можно заменить вежливое обращение «Эй, слышь!».

Датчики давления в вагоне метро похожи на таймеры запуска ядерных ракет.

На станции заметил огромный старый рубильник. Щёлкнул таким — кажется, словно взорвал Чикаго.

Билет свернули в трубочку и засунули в поручень. Получилось, видимо, не очень, потому что он болтался туда-сюда. Так тележурналисты без конца делают дубли своих стендапов, а те от этого никак не становятся лучше.

Подъезжаю к Римской. Вдруг странный дед с длинной бородой встаёт и истошно начинает выкрикивать: «Метро — нет!», «Метро — нет!», «Метро — нет!». Поезд начинает тормозить. И правда. Нет.

Сидишь в такси по бесконечным московским пробкам и понимаешь, что вызывать его было не лучшей идеей. Возможно это было даже худшей из тех идей, что приходили в мою голову за всю жизнь.

Едешь по брусчатке и вдруг осознаёшь, что по сути — ни в чём нет уверенности. И становится страшно. Чувствуешь себя смертельно больным, сидящим в одиночной тюремной камере на пожизненном. А потом вспоминаешь, что Пётр по-прежнему продолжает обнажать свой меч в Гефсиманском саду, чтобы встать на защиту Спасителя. И продолжаешь жить.

На двери чугунная «М». По половинке на каждой створке. Когда открываешь дверь — половинки М расходятся в противоположные стороны. Я знаю, что М означает в целом. М — это Место.

В Месте пахнет базиликом. В обычных пиццериях так не пахнет. Им прощения не будет. А Место осталось бы Местом даже без него.

В Месте ты не хочешь думать о проблемах, заботах и ерунде. Ты хочешь есть. Или прижаться щекой и носом к запаху, тесту и теплу печи. Или полететь в космос.

В Месте люди сидят коленом к колену. Женщины с морщинами чинно жуют и смахивают крошки тонким указательным пальцем. Девушки с белыми голыми плечами тянут белый сыр белыми, почти голливудскими, зубами и подмигивают официантам в парусно-белых поло. Морщины и белые плечи почти соприкасаются. Как и волосы, страхи и биение двух ненормальных сердец.

Официанты объявляют номера заказов. Цифры стукаются о козырьки официантских кепок, отскакивают к табличке с меню и рикошетят в зал. Зачем официанты объявляют эти номера? Лучше бы судьбу предсказывали. С пиццей и так всё понятно. О, мой номер 42.

М — Место, которое уносишь в белой картонной коробке с простым логотипом. М — томатный соус, запах тёмных деревянных корабельных подоконников и листик мяты. Это даже не кайф. Это то, что тянуть хочется, как расплавленный сулугуни. И то, что должно быть быстрым. Иначе, как сулугуни, остынет.

Больше я не хожу в другие пиццерии. Никогда. Невозможно ведь.

Захотелось купить носки.

Даю карту.

Продавец вставляет её в терминал.

Терминал не работает.

Продавец его перезагружает.

Опять вставляет карту.

Опять терминал не работает.

Пробую зайти в Сбербанк, чтобы перевести деньги на карточку продавца.

Сбербанк на айпаде вылетает.

Опять вылетает.

Опять вылетает.

Скачиваю Сбер на айфон.

Открываю приложение.

Сканирую карту.

Не сканируется.

Ввожу полностью 16 цифр номера карты.

Ввожу пять цифр кода из СМС.

Ввожу логин.

Ввожу пароль.

Ввожу пароль ещё раз.

Ввожу пять цифр другого кода из СМС.

Ввожу 16 цифр номера карточки продавца.

Продолжить.

Продолжить.

Перекидываю деньги продавцу.

Получаю носки в крафтовом пакете.

Хочется водки с чинзано.

Напротив сидит девушка с длинными ломкими чёрными волосами и в свитере крупной вязки цвета расплющенной пули. Читает «Игрока» Достоевского. Почему-то кажется, что в молодости она занималась балетом, потом ушла в экономисты, короче, вдохновенная такая девушка. Её глаза цвета горечи и сандала. Сплющенный нос уходит вниз, как курс рубля в 2014. На столе лежит чёрный пятый Айфон и красно-бурый паспорт в обложке из искусственной крокодиловой кожи. Всё это отдаёт плохой постановкой дешёвого сериала.

В кафе «Гаража» мальчик лет пяти в серой футболке и синих ботиночках бежит к маме с криком: «Мама, всё будет хорошо. Я узнавал. Мне сделают пюре». Катарсис.

Мама всегда говорит мне «Поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой». Бездумное следование этому принципу может обернуться воистину страшными последствиями. Короче, мам, добавляй, пожалуйста, что никогда нельзя влюбляться в друзей.

Осенью здорово просыпаться рано, брать тёплый чай в пластиковой бутылке, томик Бродского, идти на лестницу около футбольной коробки и читать «Шествие».

Читатель мой, я надоел давно. Но все же посоветую одно: когда придёт октябрь — уходи, по сторонам презрительно гляди, кого угодно можешь целовать, обманывать, любить и блядовать, до омерзенья, до безумья пить, но в октябре не начинай любить.

Нет, Бродский не прав. Влюбиться в октябре — самое прекрасное, что может только произойти.

Пепельно-серое октябрьское московское небо. Валит снег. Его столько, что просто хоронит заживо. В такие моменты понимаешь, что идеального текста не существует, как не существует идеальной грусти.

Смотрю в окно. Снег танцует, падает вниз и налипает на здания. Окна на высотке кровят светом. Вентиляционная шахта соседнего дома похожа на тролля. Люди словно пингвины толпятся на остановке в ожидании рейсовых ржавых снегоходов. Списанный «Буран» сиротливо притаился на задворках «Москва-сити». Около него стоит белый фургон. Обычно в таких тайно перевозят миллионы наркомафии из одного хранилища в другое. Офисные работники зябко кутаются в пальто и ищут тепло. Хорошо, что в Москве на каждые сто метров приходится по кофейне.

Подражание Мураками

Однажды ты вдруг становишься «мужчиной без женщины». Этот день настаёт внезапно, без малейшего предупреждения, без подсказки, без звонка, без предчувствия, без стука, не откашлявшись. Ты просыпаешься утром, выходишь из дома, поворачиваешь за угол и понимаешь, что ты уже всё. А вернуться невозможно. Там, за поворотом, остался целый мир. Сначала тебе жаль, а потом нет. И каждый шаг теперь делает тебя ближе к зиме.

Как бы там ни было, я мысленно молюсь, чтобы у меня хватило сил рано или поздно начать всё сначала.

Питер — ночь, приятная музыка, старинная с шишечками люстра под потолком. Полумесяц тускло просвечивает сквозь окно. Питер соткан из пятен фар машин и отражений рек. Питер тусклый, унылый и промозглый город, и он прекрасен. Я вдыхаю поглубже — воздух холодный, влажный и терпкий, с запахом чаек, моря и одинокого Лахта-центра. Это если не рай, то его предверие точно.

Пара по философии закончилась. Сокурсники, как маленькие ежи, начали разбредаться в разные стороны. Двадцать минут перемены кажутся им вечностью. Они встают с мест и проходят мимо меня на крейсерской скорости, с устремлённым в горизонт взглядом. Часть уходит в коридор, часть уходит в Макдональдс, часть — просто уходит куда-то. А я остаюсь.

Ощущение, словно я в затонувшей подводной лодке по которой, при этом стреляют прямой наводкой

Заборы около «Киевской» похожи на палочки в прописях первоклассника.

Вышка, учёба, друзья, пиццерии, лекции, семинары, Корзун и Сенько закружили и не отпускают. Их подход чем-то напоминает методы торговцев наркотиками: «Ну-ка попробуй бесплатно вот эти инструменты для статьи… А теперь саму статью… Классно, не правда, ли? Знаешь, а ты можешь сам написать нечто подобное…».

Выплывать из этого круговорота не хочется. Я в реке. Пусть река сама несёт меня.

Утро. Павилоста. Холод пробирается под одеяло. Бесконечные крики мамы: «Ася / Стёпа / Дуня, вставай!» сначала заставляют вздрогнуть, потом нет.

Надо вставать и завтракать. Потом покататься на скимборде. Потом выпить горячего чаю. Что будет дальше — никто не знает.

I am still alive

Интересно наблюдать за своими мыслями, которые были несколько месяцев назад. Тогда я дико боялся ЕГЭ. Мне казалось, что сдать его — цель жизни. Сейчас такого нет. Я не люблю ЕГЭ за страх, который он вызывает. Страх животный.

Со страхом надо бороться. Почему-то всем кажется, что нарушить социальные нормы легко. Когда со мной начинают обсуждать это, я всегда предлагаю запеть в голос в переполненном автобусе. Кто сможет — тот способен нарушать нормы. Вспоминается Достоевский: «Тварь я дрожащая или право имею?».

Очень хотелось пить. Зашёл в аптеку, попросил воды. Эльфической внешности аптекарша налила воду из-под крана, сказав, что покупать бутылку у них за 250 рублей — позёрство. Я офигел от клиентоориентированности.

Очень жду первое сентября, кажется, что начнётся новая жизнь. Думаю, что ВШЭ — правильный и высокоуровневый ВУЗ, а я пока не настолько крут, чтобы учиться в таком. Слишком много черноты у меня внутри и желания иногда делать что-то неправильно. Но первое сентября всё равно очень жду.

Скоро кончится лето.

Москва. Шумный и большой город. Все куда-то спешат.

Парень идёт по улице и ожесточённо говорит в трубку: «Я сам эту инструкцию писал. Действуй!». Почему-то становится страшно.

Мама объясняет девочке, что слоны живут в Африке. Девочка внимательно слушает, а потом говорит: «Купишь мне мороженое?». Мама как-то обессиленно замолкает.

Женщина с подбитым, почти полностью закрывшимся глазом, тщательно подкрашивает губы за столиком в «Поле». Перед ней нетронутый круассан.

Пять мужчин в деловых костюмах идут по Новому Арбату. Вдруг один из них громко говорит, обращаясь к остальным четверым, хотя я знаю, что и ко мне тоже: «Просто с нами уже всё ясно».

Хочется сесть на поезд и через четыре часа заблудиться в петербургском тумане потерянным белым слоном.

Прага — город-загадка, город-парадокс, город-оксюморон.

В Праге надо уходить с туристических маршрутов. Сворачивать в переулки, заглядывать во дворы, нырять в арки. Сходишь с оживлённой улицы, заходишь в маленькую калитку и перед тобой громадный готический храм с большим садом прямо в центре города. С туристической улицы их не увидеть.

В Праге надо замечать детали. Двери, отбойники, канализационные люки, решётки, облака вечером.

Прага учит не бояться и быть сильным, смелым и добрым.

Еду в Павилосту и из окна автобуса вижу стройные, высокие, красивые корабельные сосны. Лес мачт. Хочется подойти к ближайшему дереву и обнять его.

Любопытен момент мгновенного озарения. Оно возникает, когда ты долго ищешь решение проблемы, пытаешься найти нужную последовательность слов или действий и находишь. Ощущение от этого сродни яркой огненной вспышке, бесконечному полёту, Большому взрыву и рождению новой жизни.

Ты мгновенно чувствуешь спокойствие и понимаешь, что ты нашёл то самое. Понимаешь не разумом, а интуицией, чем-то очень древним, внутренним, вызывающим священный и бессмысленный ужас в мозгу.

Реальность разделилась на две половины.

В первой я сутки ехал на автобусе в Прагу. Неудобное сиденье, маленький столик, большой сосед из Белоруссии, вай-фай, который должен работать, но не работает и компания французов на заднем сиденье с колонкой в четыре часа утра.

Во второй я уже приехал на автобусе в Прагу, встретился с тётей, поел вкусных булок с маслом, подключился к стабильному вай-фаю, позвонил А. договорился с В. о встрече, лежу на кровати.

Обе половины нужно как следует прожить сейчас, а осмыслить потом.

Только что проехал половину пути из Латвии в Чехию на автобусе. Сижу на вокзале. Болит голова и тошнит.

Вижу зелёный игрушечный водяной пистолет за поясом у афроамериканца. Он разгуливает по привокзальной площади с видом то ли отправленного в отставку министра, то ли заигравшегося мафиози.

Водитель автобуса протирает стекло жидкостью. Жидкость ползёт по стеклу вниз и падает на жаркий асфальт. Шипит пузырьками.

Я подхожу к водителю, спрашиваю про свой маршрут. Он смотрит на меня, как на Стива Джобса.

Кажется, пора начать верить в реальность фильмов про наступление Апокалипсиса.

Только что отправил новый выпуск еженедельной рассылки по средам. Момент нажатия кнопки «Отправить» сравним с открытием люка для выхода в открытый космос. Каждый новый шаг грозит гибелью. Или статусом полубога.

По небу быстро плывут большие облака. Ветер треплет кроны деревьев. Галактический сквозняк осыпает нас звёздной пылью.

Вспоминаю сценку, которую видел в Москве в метро. Кажется, что это было уже миллион лет назад. Мальчик и девочка лет семи ехали на двух параллельно движущихся эскалаторах и очень быстро играли в ладошки с трудом дотягиваясь друг до друга. Родитей не было, а может я их не заметил. Когда дети видели светильник — они прекращали играть и снова начинали хлопать и смеяться сразу после него.

Когда я замечаю что-то подобное, мне всегда кажется, что я понимаю смысл действия не до конца и никто из ныне живущих не понимает его до конца и никогда не поймёт. И зачем?.. Но не об этом…

Настроение, словно я сижу в огромной пустой квартире, мне вчера исполнилось девяносто пять и никто не пришёл, потому что все давно сдохли.

Есть какие-то фразы, которые пробирают до мурашек. Например цитата из Мураками: «Арбуз растёт быстро, прямо как маленькое животное». Читаю и трясёт. Не могу рационально объяснить почему, просто чувствую какую-то неземную силу в этих семи словах. Что-то великое и ещё никем до конца не понятое.

Хочется чего-то: то ли осетрины с хреном, то ли новой конституции.

Бывает, что в голове застревает фрагмент песни и крутится в мозгу на бесконечном повторе. Ты уже ненавидишь этот фрагмент и саму песню, а он всё играет.

Здорово, если песня хорошая, но у меня чаще наоборот. Сегодня в голове застряло четверостишие, которое услышал в переходе пару месяцев назад:

Режут тени наискосок, Рыжий берег с полоской ила. Я готов целовать песок, По которому ты ходила.

Мелодия слабая, слова ужасны, смысла в них нет, но из головы не выходят.

Cолнце и парусник медленно уплывают вдаль.

Крики чаек в порту, сине-белые лодки, голубое небо и холодное балтийское солнце.

Паук сплёл свою паутину под самой крышей и сидит не шевелясь. Он большой и с восемью мохнатыми лапами. Кажется, что он будет сидеть между двух балок вечно. Он похож на либерала, беженца, нациста и джихадиста одновременно.

Лампы вокруг тускны настолько, что кажется, будто они впитывают свет, а не излучают его. Вообще мало стало света и много — темноты. Не знаю, связано это с пауком или ещё с чем-то. Да это и не важно.

Паук двинулся, подполз к краю паутины и начал плести её. Он делает это с видимым усилием и со скоростью 10 варп. Я не завидую пауку, потому что ничего на свете нет бессмысленнее, чем завидовать тому, чему можно только восхищаться.

Заметил за собой странность: в то время как внимание занято тем, как избежать одной ошибки, я часто неожиданно совершаю другую. Укоренившаяся привычка управляет жизнью, пользуясь моей невнимательностью. Склонность оказывается сильнее разума.

Пожилая женщина летит над самой землёй, используя зонтик как параплан. Солнце заходит за тучи. Паук продолжает плести.

Однажды, посреди солнечного летнего и латвийского дня я внезапно осознал, что больше не могу так жить. Душа требовала совершить что-то бессмысленное и беспощадное. Пришлось потратить полтора часа, чтобы правильно сверстать новую форму подписки на Зарисовки реальности. Проблема была в том, что форма не хотела выравниваться по левому краю и был некрасивый отступ. Зато теперь — красиво, посмотрите вниз.

Душа спокойна, небо голубое, форма правильная. Всё хорошо.

А сегодня всё было спокойно. Не было ни напряжения, ни срывов, ни страха.

В аудиторию чинно и не сутулясь входили абитуриенты. Их лица сияли простой и ясной радостью предстоящего собеседования. Они смотрели вперёд открыто. Смело подходили к маркерной доске и уверенными, стройными буквами писали свои фамилии. Глядя на них я тоже начал чувствовать что-то такое, что трудно пояснить, но от этого оно существует ещё больше.

«Эх, хорошо утром приходить» — сказал я соседке. «Да» — с досадой и какой-то неизжитой болью откликнулась она.

«Эх, жизнь моя — жестянка» — зевая протянула В. на четвёртом часу ожидания собеседования в ВШЭ. Я молча кивнул. Оглянулся вокруг. В какой-то момент наступает состояние полного безразличия. Ты уже бесстрастно восхищаешься количеством бешеной энергии, от которой колотит некоторых абитуриентов и которая, как им кажется, никогда не кончится, а ты то знаешь… И ты сначала удивляешься, что у кого-то ещё остались силы колотиться, а потом начинаешь думать: а что же в жизни колотит тебя? И выводы — не очень…

Единственное, что поддерживает сейчас во мне жизнь, так это надежда, что я в конце концов умру.

«Ты у нас единственный без отчества» — так встретила меня студентка ВШЭ на показе работ по журналистике. Я люблю такой подход к работе просто за его основательность.

Аудитория мерно гудела. Ничто не предвещало беды.

Внезапно В. решила уйти. Она встала, бросила мне: «Я только на медиаком» и пошла к двери. Я смотрел, как она идёт и любовался тому, как она прямо смотрит, как смело ступает, как умело живёт, как уверенно чувствует себя на этой Земле. Она подошла к двери и вышла за порог.

В. ушла. А я остался.

Мне чего-то сегодня не пишется.

Пятно света падает на стену напротив. За окном — солнце, июль, Москва. Разрывается телефон. Звонит человек, который не может не звонить мне, хотя я много раз просил его об этом. Я привычно сбрасываю звонок. Человек старается сделать всё, чтобы я говорил с ним, чтобы понял его, чтобы остался с ним. Он никогда не перестаёт писать и пытаться дозвониться. Не обижается, не обвиняет и никогда ни о чём не просит, кроме того, чтобы я внимательнее переходил улицу.

Выхожу на улицу. До короткого горизонта не видно ни одного живого существа. Грустно. Москва днём кажется гордой, а ночью — несчастной. Кажется, что московское солнце витамин Д из кожи обратно высасывает и потому светит.

Чехол на мотоцикле напоминает парус.

Парень идёт с девушкой и кричит на всю улицу: «Люди! Не будьте свиньями!» Где-то я это уже слышал… А, точно, везде…

Сходил сегодня на консультацию по вступительным на факультет журналистики МГУ. Опоздал, вышел из метро не там, но всё-таки встретился с В. Дальше мы поплутали, погуляли по парку, подышали воздухом и нашли нужный нам Шуваловский корпус.

В аудитории увидел пятерых знакомых. Подумал, что скоро будем бороться за одно место и загрустил. Одна девушка узнала меня, поблагодарила за рассылку. Приятно. Если вдруг увидите меня где-то на улице — подходите. Благодарить необязательно, можно и проклясть.

Вернёмся к консультации. Оратор говорил очевидные вещи так, что сравнить это можно было только с докладами командующих войсками министру обороны РФ на военном параде на Красной площади 9 мая: дрожали стены Мавзолея, Кремля и Георгиевского зала. В общем, хотелось прислушаться к каждому слову.

«Нужен ли этот человек?» — вскрикивал он, я думал про себя и понимал: нет, не нужен. На факультете журналистики МГУ точно.

Мерное тикание новых номеров в зале ожидания ВШЭ сначала раздражает, потом бесит, в конце — успокаивает. С задних рядов слышатся комментарии: «Это очередь, как в „Макдоналдсе“». Не поспоришь.

Боюсь вступительных. Вспоминаю, что если рабы на Сицилии рассказывали наизусть стихи Эврипида, их отпускали без выкупа. Успокаиваюсь. Время замедляется до скорости Киану Ривза, демонстрирующего приемы кунг-фу в «Матрице».

Вокруг постоянно раздаются звуки: новые номера, новые сообщения, старые уведомления и внезапные звонки волнующихся родителей. Вспоминаю выставку в особняке Голицыных о звуке. Там был лабиринт с палочками, нитями, тканями и металлическими трубочками. Я шёл по нему и своим телом вызывал звуки. После прохождения ощущал абсолютное спокойствие. Раньше его никогда не было (и сейчас тоже нет). А тогда оно было. Что удивительно, этот эффект возникал каждый раз, когда я проходил лабиринт. Жалко, что выставку закрыли.

Только что сорока пролетела над участком. Она летела по дуге, снизу вверх, неуклюже, как тяжеловесный боинг взлетает из душного воздуха где-нибудь в Кабо-Верде.

Пойду к сине-зелёной солёной жидкости. Мы все из неё вышли и мечтаем войти в неё снова. Брррр, почему она такая холодная? Через пару секунд тело привыкает, сознание успокаивается, и можно плыть. Покачиваясь на воде понимаешь, что для неё мы все — мимолётная случайность, временное недоразумение, случайное усложнение спирали ДНК. Мы уйдём через мгновение, а море останется вечно.

Догорает закат.

Я бегу вдоль моря и понимаю, что люди не становятся бегунами потому, что кто-то им это посоветовал. Нет. Они становятся бегунами, потому что сами этого хотят.

Я бегу в лесу, сквозь плотные заросли папоротника и изумрудный воздух. Кроны деревьев смыкаются над головой, словно свод собора, и превращают яркий день в вечные сумерки.

Счастье — выпить чаю, лечь на диван с книгой и укрыться пледом. В Латвии хорошо. Море, дождь, серое небо, прозрачный воздух. Холмы, заросшие дикой травой. Пляж. Латвия, скупая на комплименты, преисполненная своей особой гордостью. Завидую ей.

Когда бежишь без остановки больше пятнадцати километров возникает чувство, словно заглядываешь в вечность. Ощущаешь себя на пороге чего-то грандиозного. Это мало связано с бегом, скорее понимаешь, как именно надо жить, кто мы есть как создания, какими были задуманы и какими стали.

Бег — это больше про ментальное состояние, а не физическое.

Вечно люди чем-то недовольны и принимают жизнь, как само собой разумеющееся. Отче, прости им.

Рано утром я иду по переулкам Арбата, целых одиннадцать лет я иду по одному маршруту — к школе. Захожу. Прохожу длинным коридором с оконами с видом на храм. Я никуда не тороплюсь. Я никогда не торопил время.

Я уже скучаю по разговорам с учителями. Школа дала мне свободу. Не-свободная сама, она дала мне чувство полёта. Чувство, что я могу быть свободен и понят. Я благодарен учителям, что на меня не давили, что меня стремились понять. Спасибо.

До свидания, школа. Я скоро вернусь.

Ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого.

Бывают ошибки. Случаются фантастические провалы. А ещё есть выпускной в Кремле.

На нём ты отчётливо ощущаешь всё фарисейство, лицемерие и не-настоящесть первого праздника взрослой жизни. Громкая музыка и крики из микрофона насилуют тишину. От них нигде невозможно спрятаться. Они повсюду. Даже в туалете на последнем этаже.

Вязкая приторная тягучесть речей ведущих, толпы выпускников, которых сюда согнали против их воли, и тюремная система входа и выхода, нарушающая моё право на свободу передвижения, удручают, внушают отвращение и вызывают необъяснимое экзистенциальное желание повеситься прямо тут, на ярко-красном шнуре от шторы. Шторы, которая закрывает вид на территорию свободы, находящуюся за высокими зубчатыми кремлёвскими стенами. Но ФСО повеситься не позволит. Нельзя портить веселье.

Остаётся нести свой крест выпускника молча и надеяться, что власть знает, что делает. Хотя эта надежда, на мой взгляд, является призрачной.

Ночь. Беспросветная и безнадёженая. Ночь.

Хочется свернуться калачиком и впасть в спячку на неделю. А лучше на месяц. А ещё лучше на вечность.

Велосипед ненадолго приносит радость, но она быстро уходит, как только я отвожу железное пони в стойло. Для чего же он нужен, велосипед в Москве? Примерно для того же, для чего нужны любые другие вещи после 18 лет — заполнить внутреннюю пустыню, не умерев от алкоголизма и наркотиков.

Люди не любят велосипед. Он несётся быстро, появляется неожиданно и заставляет отпрыгнуть в сторону. Люди боятся его и ждут. Они постоянно ожидают, что велосипед вылетит из-за угла. Их внимательный, настороженный взгляд сканирует окружающее пространство. Они ищут велосипед.

Езда на велосипеде сродни идеи о бессмертии или полёте. А их люди ждут и боятся больше всего на свете.

А потом вдруг всё в жизни налаживается. Наступает внутреннее спокойствие.

Ты понимаешь, что всё было на пользу тебе, кусочки пазла складываются, мир обретает простые и ясные формы.

Ты прекращаешь нервничать, переживать и истерить. Начинаешь любить себя. Осознаёшь, что с тобой всё в порядке. В тебе самом полный порядок. Ты принимаешь себя. Прекращаешь слушать авторитетов и чужих людей. Слушаешь самых дорогих и близких. Убираешь со стола хлам, разбираешь шкаф, выбрасываешь в мусор чужие любовные письма.

Перестаёшь навязываться кому-то.

Перестаёшь желать другой жизни.

Любишь себя.

Делаешь то, что приносит тебе радость, что тебя вдохновляет. Делаешь это так, как хочешь, в своём собственном ритме.

Понимаешь, что ты всегда не прав и что ты всегда прав.

Живёшь настоящим и вдыхаешь его полной грудью.

Где мой синий китель аргентинского полковника?

Задолбали!

Задолбали люди, которые ничего не делают, а размышляют и ищут себя. Что вы ищете? Своё призвание? Лёжа в халате на диване? Удачи.

Хотите найти призвание — идите и ищите. Поднимите тело с дивана. Прекратите «думать», «размышлять» и «искать смысл жизни». Не слушайте Бродского. Выходите из комнат, пробуйте, совершайте ошибки и учитесь на них. Пытайтесь, не ленитесь.

Никто не обещал, что будет легко. Будет сложно. Будет сложно, но мы справимся. Человеку всегда кажется, что в его силах намного меньше, чем он может на самом деле.

Хватит рефлексии, не доросли ещё, время творить историю.

Небо становится голубым. Солнце встаёт. Город просыпается.

Не нужно пытаться менять тех, кто не хочет меняться, ибо их невозможно изменить.

Если вам кажется, что у вас проблемы в отношениях с другим человеком, потому что он неправильно ведёт себя — вам кажется. Он живёт так, как хочет. Это не у него проблемы, а у вас. Помните, что если вы важны — человек изменится. Если нет — не судьба. Просто дарите ему вашу любовь.

Не нужно переделывать людей. Займитесь собой.

Улыбнитесь.

Жизнь прекрасна.

Никогда не позволяйте морали и совести удерживать вас от правильных поступков.

Бояться — нормально.

Люди много боятся. Боятся увольнения, смерти, войны.

Страх — это то, как мы реагируем на проблему. Мы навешиваем ярлыки и истолковываем факты.

Я нашёл выход. Я понял, как не бояться. Запомните: «Всё, что случается в жизни, это лучшее из того, что могло случиться». Если считать, что всё происходящее делается с пользой для вас, то не останется стресса.

Не бойтесь. Радуйтесь. Пейте горячий чай.

В Москве за окном дождь. Июбрь.

Опять надо куда-то бежать и спешить, скоро ЕГЭ и нельзя расслабляться, надо впахивать. Ныть на эту тему можно бесконечно, поэтому следует перестать.

Кажется, что дождь в Москве не закончится никогда, небо всегда будет серым, люди будут бесконечно и бессмысленно сидеть дома. Отдельные смельчаки будут выбегать на улицу и кутаться во все тёплые вещи: куртки, кофты, свитера, водолазки и котов.

Видимость нулевая, настроение догоняет.

Москва город спешащих. Все куда-то бегут. Но есть один тип москвичей, которые не спешат. Это раздатчики листовок. Есть два вида: подросток с кипой и сэндвич с пачкой.

Подросток с кипой — в красной куртке, чёрных штанах, листовки держит в левой руке. Обычно девушка, но пару раз видел мальчиков. Иногда у девочки-раздатчицы большие, космические и грустные глаза.

Сэндвич с пачкой — таджик с двумя картонками на спине и животе. Картонки соединены верёвочкой. На них — реклама магазина. Листовки держит в обеих руках.

Не могу до конца сформулировать своё отношение к раздатчикам. С одной стороны, возьмёшь листовку — поможешь бедной девушке уйти домой. Вроде доброе дело. С другой стороны, противно, когда хотят всучить что-то ненужное. Листовка не принесёт пользы и отправится в ближайшую урну. Короче, грустно всё это.

Недавно фотоаппарат отказался печатать снимки. Я кассету поменял, инструкцию прочитал, почистил его — не работает. Оказалось, что нужно было вставить новые батарейки. Начинаешь задумываться о роботах-убийцах.

Вы имеете право думать обо мне, как сочтёте нужным. Я имею право не соответствовать вашим представлениям.

Разобрал посудомойку. Вечности внутри не нашёл.

В последнее время очень люблю сворачивать в дворы. Когда ты отклоняешься от маршрута и уходишь в сторону — это притягивает. Во дворе может быть что угодно: от велосипеда до карусели, выкрашенной красной краской — вероятно, остаток детской игровой площадки. Дворы — это тайна и загадка.

Иногда сворачиваю во дворы на Велобайке. Сегодня свернул в один двор, проехал по трём подворотням и выехал прямо к станции сдачи велосипедов, сэкономив десять минут. Возникло чувство, похожее на то, когда находишь крупную сумму одной банкнотой на заваленном жёлтыми листьями тротуаре.

Пока ждал тартан в «Поле», прислушался к тому, что играет. Это был «Томбё ля нэж» Адамо.

Недавно видел парня в белой куртке и джинсах, который выходил из перехода и держал в руках надувной шарик в виде цифры девять. Кажется, я видел всё.

Меня удивляют люди, которые жалуются на усталость от «ничего-не-делания». Мне не понять этого. Если вы ленитесь — вы тратите жизнь впустую. Это глупо, потому что когда-нибудь все мы умрём. И мы не знаем, когда это будет. Может через тридцать лет, может через семьдесят, может через одну секунду. Любите то, что делаете, не упускайте возможности, читайте стихи во весь голос и не смейте лениться.

Для того чтобы стать счастливыми, у нас есть только одна жизнь.

Остановитесь.

Замедлитесь.

Услышьте шелест падающего листа.

Помолчите.

Сейчас нас пугают даже пара минут молчания и тишины. Они кажутся неудобными, некомфортными, неприличными. Мы всё время говорим, чтобы избежать вакуума, мы боимся тишины.

Не нужно бояться молчать. Остановитесь. Прислушайтесь к себе. К своим ощущениям. К своим чувствам. Разрешите улететь самолётам, уйти поездам, пропасть билетам, отмениться встречам, забыться делам и задачам.

Послушайте свою тишину.

Тишина — это жизнь.

Москва — город-муравейник. Он изменчив, тягуч и постоянен. Сначала ты сворачиваешь во дворы, ищешь классные места, улыбаешься девушкам. Потом ты ходишь по знакомым улицам, сворачиваешь в знакомые переулки и заходишь в знакомый Сбербанк. В конце твой маршрут застывает вокруг нескольких точек, находящихся в 10–15 минутах ходьбы от дома: Поль, школа, Сбербанк, кинотеатр, метро.

Езда по Москве на велосипеде помогает вырваться из этого круга, развивает картографическое мышление, помогает связать места на поверхности и под землёй. Внезапно оказывается, что Москва — очень маленькая и доехать до любого места можно минут за 40. Я за 37 минут доезжаю от дома до ВШЭ через Красную площадь по той самой брусчатке, по которой ходили Калита и Ленин.

О, Велосипед в Москве — сокращающий расстояния, натруживающий ноги и приводящий в ужас полицейских. Все мы на тебе временно на пути к чему-то более интересному.

Помните, что «да» и «нет» стоят одинаково. Нельзя обижаться, услышав на свой вопрос «нет» или «да». Мы все равны и свободны выбирать то, что мы хотим.

Если один из ответов «да» и «нет» для вас важнее и вы ожидаете услышать его — скажите об этом собеседнику. Не надейтесь, что другой догадается, чего вам на самом деле хочется. Если вам хочется — говорите прямо. Не бойтесь быть непонятым или смешным. Если ничего не выйдет — значит, не судьба. Ничего страшного.

Никогда не судите человека по делам, судите по намерениям.

В жизни есть много плохого. Кто-то вас предал, кто-то обманул, кто-то не остановил. Кто-то подвёл один раз, кто-то много. Кто-то был другом, кто-то был незнакомцем, кто-то был вами. Многие сделали плохо вам. Но нельзя озлобляться и отвечать злом на зло. Надо смириться и принять зло. Надо отвечать на него добром.

Помните, что вы не можете контролировать внешнее. Вы не можете контролировать окружающих: их мысли, слова, поступки. Вы не можете контролировать ваших любимых. Но вы можете контролировать себя. Вы можете контролировать своё отношение к делам, словам и поступкам. Вы можете контролировать свою злобу, раздражение и усталость. Вы можете контролировать внутреннее. Помните, что тревога, злость, апатия и усталость пройдут. Непременно пройдут. Сосредоточьтесь на тишине в вашем сердце. Услышьте её. И вы поймёте, что кто-то рядом тихо стоит и всю жизнь ждёт того момента, когда вы прислушаетесь к тишине.

Помните, что злость укорачивает жизнь. Научитесь видеть чудеса там, где их никто не видит. Полюбите себя, чтобы полюбить других.

Примите мир и себя такими, какими вы есть. Вы делаете ошибки, учитесь, снова ошибаетесь, встаёте с колен и продолжаете идти. Не ругайте себя за это. Не ругайте мир за это. Вы молодцы. Вы не сдаётесь.

Научитесь дышать. Научитесь ощущать воздух в лёгких, в спине, в животе, в голове. Научитесь дышать полной грудью за жизнь, ради жизни и во имя её.

Приложите вашу руку к груди. Ощутите биение сердца.

Перестаньте себя жалеть — и вы будете счастливы.

Небо в облаках напоминает лошадь в яблоках.

Начинается один из тех дней, когда можно задать вопрос, в чём смысл существования, и получить ответ, что никакого смысла нет. Мне кажется, люди стремятся найти смысл жизни, потому что боятся узнать, что его нет. Как только мы, хоть на секунду, допускаем, что в жизни нет смысла — мозг охватывает невообразимый ужас перед неизвестным. У всех нас есть безграничный запас ужаса перед неизвестным. Он сильнее нас, идёт из самых древних, животных отделов мозга. Это нормально — бояться неизвестности. Главное — не бояться себя.

Утром меня охватывает странное чувство: я не сплю, а все остальные вокруг спят. Это одиночество и всемогущество одновременно.

Верую, что покой — для амёб. Избыток покоя, к тому же раньше времени, называется смертью. Ищите, творите, трудитесь, а когда достигнете всего, чего вы хотели — найдёте истоки.

Все время в этой вечной Вселенной принадлежит нам.

Усталось накатывает и оседает где-то в районе затылка. Глаза слипаются и хочется спать. Наверное, это естественное состояние в конце одиннадцатого класса.

Никогда не думал, что хлеб может быть деликатесом, что кусочек тартана из «Поля» можно смаковать и наслаждаться им долго-долго. Всю жизнь. Сегодня знакомая продавщица в «Поле» обратилась ко мне «Бон суар, месье». Я ответил «А, уи, бон суар, пюи жё дёманде ан тартан?». Она вздрогнула и ответила «Демонов вызывают в соседнем здании».

В последнее время у меня прибавилось количество подписчиков. Это получилось само собой: я не вкладываю деньги в рекламу и не плачу известным блогерам за ссылку на меня. Просто сейчас я не могу не писать и уже прошёл стадию, когда меня читали мама и бабушка. Я верю, что если писать долго, много, интересно и регулярно, то тебя будут читать. Так со мной — меня читает всё больше и больше людей, без усилий с моей стороны.

Очень жалко, что в мире мало людей, которые пишут регулярно.

Разговорился с продавщицей в маленьком цветочном магазине, где постоянно покупаю розы для А. Оказалось, что продавщица — владелец. Работает сама, потому что в кайф, а учить кого-то ещё — сложно и бесполезно. Теперь неудобно напоминать ей о скидке.

Пора ложиться, но нужно ещё написать несколько писем, понимание задачи и пара сочинений. Я тоже знаю это чувство, друг.

Идея прорастает внезапно.

Сначала она проникает в сознание, сворачивается там клубочком и лежит, потом начинает напоминать о себе чаще и чаще. Ты о ней вспоминаешь в самых неожиданных местах: в душе, в очереди, у прилавка в Поле, на свидании, около остановки автобуса М3. Идея растёт быстро и упорно, словно маленький дракончик. Она уже захватила тебя и ты не выдерживаешь. Ты садишься за компьютер, скачиваешь Эгею и переносишь все зарисовки реальности в блог на Эгее за полчаса.

Это похоже на первый поцелуй, на прорыв плотины, на атомный взрыв.

Убей дракона — стань драконом.

На улице — последний вечер осеннего апреля. По гладким стёклам небоскрёбов Москвы-сити стучит дождь. Он разбивается о стекло и проводит по нему влажными пальцами.

Последний вечер осеннего апреля — электрический вечер, без надежды увидеть звёзды перед сном. Возникает чувство, похожее на то, когда голубой воздушный шарик, который ты очень долго ждал, лопается на заваленном листвой тротуаре.

Люблю ходить по переходам в метро и строить в голове их трёхмерные карты. Иногда тоннели на картах пересекаются и люди начинают ходить по эшеровским лестницам. Это нормально.

Видел сегодня велосипеды в стойлах. Они стоят беззащитно, как маленькие длинношёрстные пони. Я смотрел на них с грустью, с радостью и с сочувствием. Так, наверное, Франкенштейн смотрел на своего ожившего мертвеца.

Небоскрёбы за окном напоминают застывших чудовищ. Кажется, что сейчас они пошатнутся, вытянут из-под земли свои ноги и руки, оборвут канализационные трубы и электрические провода, глухо, протяжно проревут и медленно и бессмысленно побредут куда-то в сторону Сибири. А люди будут разбегаться у них из-под ног.

Пора работать. Наверное, если дать мне проработать тысячу лет, я вполне смогу построить новую вселенную. Но не создать её.

Сходил на модную лекцию о медиа. Должно же быть в жизни что-то хорошее. Кроме самой жизни.

В метро заметил красные напольные плиты, на которых написано что-то типа: «Бесплатная музыка. Благодарность на усмотрение слушателей». Даже и не знаю, прогресс ли это?

Рядом с домом увидел парочку, которая стояла и смотрела в небо. Порадовался за них.

Вечером где-то около МИДа упал с гироскутера. Упал обидно — не заехал одним колесом на бордюр, нелепо взмахнул руками и завалился на спину. Сгруппировался и не ушибся, но душа болит.

С гироскутером прикольная штука — никогда не знаешь, когда он разрядится. Может разрядиться через час, может через два. Нет индикатора батареи. После такого инженерного дизайна начинаешь думать о том, что не только инженеры гироскутера тратят жизнь впустую, но вся гироскутерская индустрия в целом зазря тратит жизнь кучи людей, впустую расходует человеческий потенциал и тормозит вращение Земли.

Апрель. Что делать нам в Москве? Я встречаю Знакомого несущего багет из «Поля» Вопросами: тепло ль? что нового в миру? Откроют ли велопрокат к концу апреля? Он мне отвечает нервно и безнадёжно. Пора. Мы расходимся, как два корабля в океане. Глядим на бледный МИД прилежными глазами; Прощаемся, ещё раз и поздней уж порой, Весь день потратив, возвращаюсь я домой.

ЕГЭ.

Город соткан из световых пятен машин и рекламы. Под светофорами, переключающимися на красный, гудят машины. Пешеходы медленно, словно устрицы, двигаются вверх и вниз по Арбату. Ночь. Я вдыхаю поглубже — воздух прохладный и терпкий, с запахом бензина, еды и космоса.

Возвращался вечером из Химок и размышлял об одноразовом искусстве — скульптуры, которые уничтожаются, если посмотреть на них один раз, книги, которые сгорают после первого прочтения.

Понял, что в метро дверь на улицу надо открывать по ветру. Вообще, в метро перед закрытием полно странных людей. Только что прошла пьяная компания подростков с одинаковыми красными кепками и огромными чёрными пластиковыми пакетами. В них обычно возят живых крокодилов. Ребята зашли в вагон, синхронно сели все на один ряд, а пакеты поставили между ног. Стало страшно.

Хочется к морю.

Мне кажется, в любой деятельности очень важен момент остановки. Это, когда то, что ты делаешь достигает уровня «достаточно хорошо». В этот миг нужно остановиться. Пойти, позаниматься чем-то другим: почитать, побегать порисовать. Потому что любую вещь можно бесконечно улучшать и докурчивать, а идеала всё равно не достигнешь. Если не остановиться вовремя, велика вероятность погрязнуть в этом рефакторинге и не выпустить продукт.

В поездах наступает состояние полной прострации. Теряется ощущение времени, места и самой реальности. В них забываешь, что мир переполнен войнами, болью и страданиями, а ежедневная рутина трудовых будней утомительна и несправедлива. В голову начинают лезть странные мысли, типа того, что с квантовой точки зрения расстояния не существует и промежутки между объектами — не более чем результат случайных флуктуаций матрицы плотности, которые не стоит принимать всерьез.

В поездах отрекаешься от старой реальности и едешь к реальности новой, которой ещё нет, но я точно знаю, что где-то там у меня есть близкие, хорошие и разумные люди. Или, быть может, они просто приснились мне. Жаль было бы, если так.

Обычно, в поездах бывают попутчики, котрым тоже куда-то срочно надо. Сегодняшний — похож на падишаха, обкурившегося марихуаной. Он что-то говорит мне на ухо, голосом уставшего от жизни патриция, иногда приглушённо смеётся, а за окном мелькают фонарные столбы. Я сижу и думаю: «Не дурак ли я?».

Я еду из Питера. В Питере любой мост — это всего лишь вздох переулка. А в одном из Питерских переулков неизвестно откуда взявшиеся дети обязательно пинают ветхий мяч. В Питер надо приезжать на три-четыре дня, отдыхать, ходить в хорошие кафе и книжные магазины, встречаться со знакомыми и уезжать обратно в Москву — работать. В Питере нельзя быть больше недели, потому что тогда он надоедает и теряет всё своё очарование.

На самом деле, Питер — скорее, мужской город, суровый, как природа Норвегии. В нём холодно, дуют ветра и льют дожди. За это я его и люблю.

И ядерный гриб поднимается над Барвихой лакшери вилладж.

Усталость накатывает, забирается в руки, проникает в голову и сворачивается где-то около затылка. Заметил, что когда переносишь плохое настроение на бумагу становится легче. Ещё легче, если писать о себе в третьем лице — начинаешь казаться безучастным наблюдателем событий.

Жизнь кажется американскими горками — хорошее сменяет плохое и наоборот.

Когда плохое настроение — здорово читать Бродского.

Надо собраться, успокоиться и жить дальше. К творчеству. К смерти.

Идёшь по ночной Москве, смотришь на МИД, на воду в Москва-реке и понимаешь, что жизнь прекрасна.

Купил сегодня «Книгу про буквы» — счастлив.

Увидел в фильме дворик около Арбата. Попытался попасть — «А у нас ремонт и закрыто до лета». Жалко. Дворик классный. С каруселью.

Ночью приснился прекрасный пост в блог. С чёткой структурой, вёрсткой и темой, с кучей потенциальных лайков и комментариев. Причём приснился он в виде огромного куска текста. И я чётко различал каждую буковку. Проснулся, потянулся за телефоном, чтобы записать идею, и тут же всё забыл. Жалко.

Хочется уже сдать ЕГЭ и забыть всё.

Опустошённость. Когда нет равновесия возникает опустошённость. Пятиклашка подарила мне синий воздушый шарик. Я стоял, смотрел на него и наблюдал, как рушится привычный и уютный мир. Выход из зоны комфорта — полезная штука.

Ещё я понял, что не бывает правильных или неправильных решений. Бывают только решения, в которые ты веришь или не веришь. Самый кайф — я сам определяю верю я или не верю, могу или не могу.

Можно рвануть в Питер на выходные, погулять там и уехать. Можно не спать всю ночь. Можно всё.

Можно всё, но не всё нужно.

Вместо того, чтобы жаловаться надо принять ответственность за свою жизнь. Лучшее, что можно сделать в этом мире — изменить себя. Это, пожалуй, единственное, что можно сделать, чтобы улучшить этот мир.

Шёл десятый час МЦКмарафона. Я откинулся на спинку синего кресла, уставился в белый потолок. Потом осмотрелся по сторонам. Нас окружали промзоны Москвы и добрые, но нерусские лица. Вдалеке бродили бездомные собаки. Собаки явно знали что-то очень важное и смотрели на нас печальными, большими и голодными глазами.

Я снова откинулся на спинку. Сон не шёл. Мне предстояло ещё семь часов кружить вокруг Москвы на утлой Ласточке. Вся работа была сделана. Все песни прослушаны. Только синее кресло помогало хоть как-то сохранять ощущение реальности происходящего. В такие моменты кажется, что мир вокруг тебя остановился и замер. Я всё-таки начал засыпать.

Мне приснилось, что я еду РЖДмарафон. Уже проехал Питер, Магадан и Петропавловск-Камчатский. Оставалась финишная прямая — Барнаул-Норильск. В Норильске меня ждала пресса, министр транспорта и тёплая постель. Сидящий рядом И. размахивал руками, рассказывая куда он потратит свой миллион. Миллион нам подарило РЖД за рекламу в Times. И. что-то говорил про свой телеканал и какую-нибудь маленькую (но тоже его) страну третьего мира.

Внезапно раздался резкий голос «Next station is Nigegorodskaya». Я вздрогнул и проснулся. Сидящий рядом И. пробурчал что-то невнятное. Я понял, что это всё та же реальность.

В Москве началась осень и задождило.

Услышал, как девушка ожесточённо спорила по телефону в отделении Сбербанка: «Мама, ну и что! Зато я уголь умею продавать!»

Когда машины проезжают по лужам — возникают волны. Я подумал, что хорошо бы взять доску, Выйти с ней под дождь, Разбежаться, Прыгнуть. И поехать по этим волнам. И вспомнить. Только мне не дадут. Взрослые думают, Что я заболею и буду кашлять. Они думают, что без моря жить можно. А кашлять — никак нельзя.

Но и унывать нельзя. Ведь, в конце концов, откуда-то сверху на нас всех смотрит Юрий Гагарин.

Бывает грустно беспричинно… Все, вроде, как и было, мерно Спокойно, монотонно, чинно, Но знак печали, спутник верный Грядущей грусти постучался В твой тайный угол ощущений И угол тот заволновался, Растущей зыбью страхов и сомнений И жизнь вокруг скукожилась, стемнела И спутники все как-то изменились Там за горою облако горело Они же в обсуждение джинсов погрузились А у тебя роились новые вопросы И ты не находил на них ответа Садилось солнце, по кривому, как-то косо И шла последняя неделя лета…

Сесть в самолёт, отключиться от интернета, провести три часа своей жизни рядом с облаками, слушая Жака Бреля, проводить закат и приземлиться в горячем воздухе Грузии — для того чтобы сменить холод на жару.

Сейчас модно бросать всё и уезжать на Бали, а потом возвращаться и говорить всем, что Бали — это фигня. Что Маврикий — это то, куда надо стремиться и ради чего стоит жить. И никто не хочет наслаждаться жизнью сейчас. Все спешат и бегут куда-то не понимая, что не надо никуда спешить и бежать. Надо остановиться. В два часа ночи съесть хачапури и вкуснейший имертинский сыр, заснуть лёжа лицом к стене, за которой лежит город-лабиринт. Спать всю ночь с открытым окном и слушать ворчание котов в подворотне неподалёку, а позже покупать горячий лаваш в жуткого вида подвале и понимать, что это — высшее счастье.

Живот урчит, как сиамский кот. Старые часики медленно отсчитывают вечность. Жарко. Мой диван становится больничной палатой. Я испытываю к таблетке ношпы чувство, схожее с тем, что испытывает наркоман перед очередной дозой. Мне снятся странные и страшные сны, если галлюцинации вообще можно назвать снами.

Чурчхела передаётся точно так же как и стафф на юге Лос-Анджелеса: она аккуратно упакована в плотненький мешочек, который удобно влезает в карман. Дальше ты долго идёшь дворами до подъезда, поднимаешься по обшарпаной лестнице, озираешься по сторонам в поисках скрытых камер и агентов J-2, закрываешь дверь в квартире на цепочку, замок, на второй замок, садишься за стол, распаковываешь обёртку, а там — чурчхела.

Если выйти на берег утром, то можно утонуть в густейшем тумане, в котором не видно даже кроссовок. Пробежав два километра особенно отчётливо понимаешь, что чувствовал Ёжик. В такую погоду хочется сидеть дома и латать списанные дирижабли.

Очень весело кататься на скимборде под дождём. Вода капает сверху и она же находится снизу, проникая всюду и оставляя маленькие лужи. А ты бежишь с доской в руках по безлюдному берегу и прокладываешь свой путь сквозь дождевые капли. Потом кидаешь её, запрыгиваешь и едешь по воде, а вода едет по тебе. Круговорот воды в природе.

Чайки кричат пронзительно и протяжно. Они говорят на языке древних богов. Этому языку боги научились у солнца и дождя. Здесь дождь разрушает города, а солнце выглядывает из-за туч только для того, чтобы посмеяться над людьми. Одна чайка приземлилась рядом, жадно клянчит хлеб и предвещают бурю. В следующей жизни я обязательно стану чайкой, которая боится летать.

Утро. Небольшая рыбацкая деревушка — местная мекка виндсёрферов и кайтсёрферов. Здесь огромное море, огромное солнце и огромное небо. Здесь волны неторопливо катятся к берегу, а люди не видят ни неба, ни волн, уткнувшись в свои телефоны. И даже здесь можно обнаружить бесплатный вай-фай.

День. Танцуя на утлой доске на краю Балтийского моря я пытаюсь вытащить из воды плоскость паруса, который больше меня в два раза. Усталыми руками крепко тяну на себя лиш, а ноги сильнее сгибаю в коленях. Парус поддаётся. Сначало надо схватить гик руками, потом переставить ноги назад по доске. Так. Теперь правую руку к себе и отклониться назад всем корпусом. Доска начинает врезаться носом в волны, всё быстрее и быстрее.

День. На пляже сёстры строят себе драккар из досок и верёвок, чтобы отправиться в плавание по неспокойному морю.

Вечер. Рыжий кот выглянул из-за угла. Он внимательно смотрит на меня, а я смотрю на него. В конце-концов кот чихает и бежит дальше по своим кошачьим делам. А я остаюсь.

Встретился с Н. Посидели в Хлебе, попили имбирного чаю, рванули в Коворкафе на курс. Встретился с М. и с Л. Спонтанность и открытость к переменам — важная штука в жизни.

Поразило метро — народу почти нет. Причём даже в «часы пик». Лето имеет свои плюсы. Рядом со мной ехал парень с воздушным шариком-татуировкой на кисти. Интересно, что это означает? По пути в Коворкафе заметил гирлянды на деревьях. Почему-то подумал о колючей проволоке.

Поработал стоя за одноногим коворкафешным столиком — кайф! Заметил, что при работе стоя не получается не работать. Когда я стою — нет желания открыть фейсбук или ленту rss. Мозг включает турбо-режим и концентрируется на одной рабочей задаче. Учитывая использование помидорок — продуктивность взлетает на 30–40% ↑. Ещё автоматически решилась проблема с перерывами — раньше я мог три-четыре часа сидеть и работать не вставая, теперь — 40 минут максимум. Потом — устают ноги. Н. фотографировала меня в процессе.

Понял, что использую странный метод печати — четырьмя пальцами, не задействуя мизинцы. Когда пришло время уходить — зашёл в веганское кафе и отравился там фалафелем. Не люблю веганов. Вегетерианцы мне ближе.

Испытал сильное déjà vu — лестница около Коворкафе будто бы пошла волнами. Казалось, что ей наскучил наш трёхмерный мир. Впрочем, мне — тоже.

В Москве странная погода: солнце→дождь→солнце→дождь.

Эта переменчивость сначала пугает, но потом привыкаешь и постоянно носишь с собой зонтик. Увы, в Москве очень быстро привыкаешь ко всему. Даже к необычному. Поэтому важно каждый день стараться искать что-то новое, что-то неизведанное. А ещё полезно ставить себе рамки, добровольно ограничивая себя. Добровольные ограничения — вообще очень полезная вещь. Особенно, когда понимаешь, что на самом деле их нет.

В моём мире разница между хорошей и плохой книгой гораздо больше, чем разница между хорошей и плохой погодой. Потому что любая погода прекрасна. Дождь стучится в угол грустных мыслей, заставляет бродить по ночным улицам и читать Бродского Космосу. Солнце радует, хотя и не греет. А вот с книгами всё гораздо сложнее.

Опять пошёл дождь. Я иду пешком босыми ногами по шершавому асфальту, лежащему на поверхности бесконечного города. Вода бежит по наклонному прямоугольнику куда-то за край Земли. Москва не верит слезам и дождям, даже если это прекрасный июльский дождь.

На Смоленской сильный ветер и МИД качается. Окурки у урны перед Арбатским Макдоналсом валяются иррационально. Курят там масштабно, это больше похоже на ядерную войну.

Обгоняю двух девушек. Одна говорит другой: «Слушай, сейчас такой дождь, что нужно сидеть дома и смотреть хороший фильм. В чём-то она права, но я упорно продолжаю свой путь.

В конце концов, все мы мокнем под одним дождём.

Мир новых ощущений и чувств. Единство с доской, коленки, ободранные о камни, морская вода в ушах и новые знакомства в качестве бонуса. Мир, в котором хочется остаться навсегда — я буду грустить о тебе.

Сегодняшнюю заметку пишу в самолёте. Только что в кабину пилота прошла стюардесса с маленьким мальчиком на руках. Мальчик, наверное, мечтает стать пилотом и попросил её показать кабину. Настоящий пилот смотрит на мальчика и улыбается.

На обед раздали хрустелки с солью. Лечу, хрустю и думаю — как теперь жить без океана и солнца?

Огромный самолёт чуть качает крыльями, снижаясь в огни бесконечного города. Турбины протяжно воют, но их рёв уже стихает.

Город, стянутый автострадами, город влюблённых. Я прилетел к тебе лишь на час, я прилетел к тебе ненадолго.

Пограничник с усталыми глазами долго рассматривает паспорт и, наконец, яростно ставит штамп.

Очередная проверка билетов и я снова на борту самолёта. Вселенная устала и дышит медленно и глубоко. За толстым стеклом иллюминатора — ночь. Мне осталось четыре часа до Москвы. Спать совсем не хочется.

Меня ждут новые самолёты и новые страны. Ждут новые моменты, мгновения и шансы, которые я снова потрачу нелепо и иррационально. Планета по прежнему вертится.

Последний день во Франции. Уже завтра Airbus A319 медленно качая большими крыльями понесёт меня домой.

Последний раз ходил по пляжу и ощущал ступнями горячий песок. Нашёл последнюю ракушку. Попрощался с океаном. Он часто сбрасывал меня с доски, но он не плохой. Океан не хороший и не плохой — он просто есть. Вообще, весь мир вокруг существует не благодаря тебе, и даже не вопреки. Он просто есть.

«Сёрфинг — спорт богов и героев!» — слова Джека Лондона передают самую суть сёрфинга. Это даже не спорт в привычном понимании слова. Это противостояние человека и океана. Но океану невозможно противостоять. Он всегда сильнее.

Единственный вариант — слиться с ним в брызгах пены и ловить волну сообща. Поэтому для меня сёрфинг сродни медитации. Это глубокое ощущение единения с миром и с самим собой.

За окном — ночь, на часах — полночь. Мне осталось 5 часов сна перед путешествием домой. От меня не останется ничего, кроме следов на жёлтом песке. Но и их смоет океан.

На часах 1:54. Почему-то вдохновение всегда приходит ночью. Мне кажется, что оно похоже на большую чёрную кошку с зелёными глазами. Кошка медленно идёт, неслышно ступая бархатными лапами по дереву пола. Экран ноутбука светит ярче её глаз, поэтому кошку не видно. Но я знаю — она здесь.

Ночь слишком длинная, чтобы спать и слишком короткая, чтобы выспаться до бодрого состояния. Остаётся творить. Сегодня за полчаса вместе с И. создали логотип для «Зарисовок» Вышло здорово. Мне вообще кажется, что самые хорошие и приятные вещи невозможно предугадать. Вселенная вбрасывает их в твою жизнь хаотично, не подчиняясь никаким законом статики и жанра. Вспоминается старая шутка: «У Бога есть только три ответа на ваши просьбы: Да. Да, но не сейчас. Я приготовил для тебя кое-что получше».

К ночи все дела сделаны, осталось подготовить кусочек рассылки и можно будет смотреть в чёрное небо сквозь окно в крыше. Это окно наверху — единственная и очень ненадёжная связь между мной и Космосом.

Пойду творить, потому что вся магия исчезнет утром, когда сладко спящая планета перевернётся на другой бок.

Автобус подошёл внезапно. Изнутри он был освещён синим мёртвым светом. Такой обычно горит в морге или в кабинете у патологоанатома. Компостёр привычно прожевал и выплюнул спрессованный кусочек целлюлозы, который почему-то называется билетом. Я взял его и стал разглядывать. Всё было как обычно, не считая появившейся надписи: время посадки 8:00.

Я прошёл в дальний конец пустого автобуса и сел на сиденье. Сквозь пластиковую крышу виднелось серое небо. На следующей остановке в автобус вошла женщина. Меня посетило радостное чувство, когда ты узнаёшь человека, которого видел в совершенно другом месте несколько дней назад. Удаётся узнать по движениям, одежде, рюкзаку, выражению лица. Такое случайное узнавание бывает редко и всегда приносит странную радость.

Автобус подъехал к конечной остановке. Женщина вдруг обернулась и грустно посмотрела на меня. Думаю, и она поняла, что существующий мир — лишь случайная остановка в бесконечном круге перерождений.

Еду в поезде на втором этаже. В ушах Bose и я в куполе тишины. Не слышу подходящего контролёра. Выясняется, что второй этаж — это первый класс, а у меня билет в класс похуже. Извиняюсь и спускаюсь вниз, на первый этаж. Слева сидит настоящий бородатый мужчина, кажется, что он сейчас возьмёт настоящий топор в руки и будет рубить настоящее дерево. Но он достаёт макбук, надевает наушники (тоже Bose, но белые) и уходит в иную реальность.

Кто-то сзади сильно стучит по спинке кресла. Пытаюсь привыкнуть к резким толчкам, потому что свободных мест больше нет. Внезапно обнаруживаю, что в поезде интересные сенсорные лампочки — чтобы они загорелись необходимо поднести к ним палец, но не нажимать, аналогично для выключения. Радость открытия сопровождается особо сильным толчком в спину.

Поезд быстро несёт меня к конечной, но выходить не хочется. Хочется пить имбирный чай, слушать Наутилусов и греть горячим блоком макбука колени.

Бордо перед началом финала Евро2016 совершенно вымерло. Все сувенирные магазины закрыты — жаркий воздух улицы вызывает миражи и обмороки. Единственные заведения, которые работают — парихмахерские и кафе. Видимо, в этом есть какой-то смысл, но какой — я не представляю.

Продавец в «Поле» удивлённо вертит в руках мою русскую скидочную карточку и возвращает со словами: «Прикольно, но у нас таких нет» Не прокатило. Вода проникает в горло и стекает вниз, в желудок, холодной струёй обжигая внутренности. Воздух вязкий, обволакивает и не хочет отпускать — приходится продираться сквозь него грудью.

Толпа мужчин стоят на балконе, пьют вино из горлышка и кричат что-то нечленораздельное. На балконе висит португальский флаг. По улице идёт девушка и громко стучит надувными палками с нарисованным французским флагом. Звук резкий и неприятный. На стульях в кафе сидят суровые загорелые люди с чёрными волосами, они выкладывают на столы мобильные телефоны и громко скандируют футбольные французские кричалки. Франция готовится к финалу.

По брусчатке площади проехал на лонгборде местный хипстер. Шестое чувство подсказывает мне, что ехал он в парихмахерскую. На древней двери кто-то баллончиком нарисовал белый крест. Осталось дожить до зимы.

Сижу на безлюдном вокзале. Запутался в расписании поездов и придётся ждать ещё час. Скамейка приятно греет спину. Вокзал состоит из красночерепичного здания. Единственная свободная от автоматов с напитками стена занята картой Аркашона. Издалека карта похожа на разбитого параличом осьминога, и рассматривать её вблизи совсем не хочется.

Раздаётся резкая речь: Бонжур мадам, уи, уи мадам, алло мадам. Парень в белой футболке, в чёрных шортах, в красной кепке и с синими наушниками бежит по улице куда-то в сторону Бордо.

Появляются люди. Пара с тремя чемоданами и двумя рюкзаками. На нём — чёрные солнцезащитные очки, на ней — синие. Немного постояв на перроне садятся на скамейку.

Жарко. Мир застыл в ожидании хоть каких-то изменений и колебаний, но их нет. Человек на запрещающем знаке напоминает морскую звезду с маленькой головой и большими щупальцами. По улице взрывая тишину проехал байкер, гарцуя на одном колесе. Снова стало жарко и душно.

Вселенная сжалилась, выдохнула, воздух замер и разлетелся на куски от рёва прибывающего поезда. Мир полетел в пропасть и одиноко сидящий на перроне молодой человек с макбуком на коленях достиг нирваны.

Первый урок сёрфинга. Кругом одни испанцы. Жарко. Тренер говорит на странной англо-французской смеси.

В воде испанцы представляют жалкое зрелище, как кильки в бочке. Мало кто умеет что-то делать на доске, не говоря уже о том, чтобы вставать на ней. Я благоразумно выбрал себе доску побольше (7,6) чтобы не уронить честь России. Не уронил. Пару раз встал.

После двух часов сёрфинга выхожу на пляж. Девушка с традиционным для Испании жарким лицом, длинными волосами и чувственными карими глазами хватает меня за руку, разворачивает к себе и говорит: «Привет, я Мари, давай знакомиться».