Николай В. Кононов

— Последняя книга, которая на вас повлияла?

— «История одного немца» Хефнера — о повседневности Германии перед Гитлером и во время Гитлера. Написана просто и честно. Поражает, что нация, которая столетиями поставляла миру этические, философские, научные и технологические прорывы, за считанные годы проглотила таблетку нацизма.

— Чего вам не хватает в жизни?

— Времени.

— Как справляетесь?

— Навыки тайм-менеджмента оттачиваю. Писать книгу — это очень длинный проект. В течение года-двух каждый день ты вводишь себя в особое состояние, когда ты должен, грубо говоря, производить некий новый мир.

У тебя нет времени вчувствоваться, потому что есть пять часов, чтобы написать 5000 знаков. Это тренировка переключения из одного состояния в другое. С помощью аутотренинга я борюсь с недостатком времени.

— Обидно, что люди в основном из ваших книг знают «Код Дурова», а «Бог без машины» почти не знают?

— Нет, не обидно. В конечном итоге каждая книга заслуживает того, чего заслуживает.

С каждой книгой её издательская судьба справедлива.

«Бог без машины» не стала очень известна вне предпринимательских и литературных кругов, она осталась где-то в прошлом, но посмотрим, может, её вспомнят в будущем.

Для автора думать о судьбе уже написанного — непродуктивно, кроме тех случаев, когда ты хочешь написать вторую часть.

— Сейчас пишете книгу?

— Да, пишу. В 2015 году я попал в аварию, заснул за рулём и въехал в стену сложенного из валунов с бетоном латвийского сарая. Меня отправили в больницу, в итоге оказался в Берлине. А Берлин — это столица европейской мемориальной культуры. Я заинтересовался темами памяти, террора и противостояния ограничивающим свободу человека системам.

Моя книга про Дурова, написанная ещё в 2013-м, — это история такого человека. Дуров — очень хитрый и расчётливый, предприниматель, но по духу повстанец.

Вернувшись из Берлина, я пошёл в «Мемориал» — хранилище свидетельств о советском сопротивлении, о государственном терроре. Пришёл — и обомлел: в читальном зале сидит один старичок и одна тётенька, которая ищет материал про своего дедушку. Почему в читальном зале нет десяти магистрантов антропологии, социологии, истории, политической философии? Почему их там нет?

Я наткнулся на тему малоизвестного норильского восстания. Оно случилось в ГУЛАГе в 53-м году, после смерти Сталина. Был интернациональный лагерь, с жутким количеством национальностей, не только с советских республик, японцы, немцы, прибалты, грузины, белорусы украинцы, китайцы, поляки, иранец даже был. Они ждали амнистию, не дождались, их спровоцировали, и поднялось восстание.

Часто бывает, что занимаясь какой-то темой, ты понимаешь, что она классная, но начинаются сомнения, стоит ли из этого делать книгу.

Я засомневался. Тем более, что среди дел участников этого восстания мне попался совершенно великолепный персонаж, который был его идеологом, который создал в ГУЛАГе подпольную демократическую партию России, завербовал кучу народу, включая знаменитого футболиста Старостина. Писал её программу на французском языке для конспирации. Восстание было в том числе и его рук делом.

Я начал смотреть его судьбу, достал его архив через «Мемориал» и понял, что это мощнейшая история, на основе которой я пишу книгу в жанре docufiction — строго на основе разных документов, но художественную.

Дело не в том, что я хочу выпендриться, а в том, что документов мало, от главного героя осталось всего лишь одно интервью. Есть несколько личных документов, которые я добыл, но они тоже не очень полные и сами по себе не слишком выразительные с художественной точки зрения. Поэтому я взял этот материал и, опираясь на каждое предложение, каждую деталь, которая у него там описана в интервью, провёл расследование, слетал в Норильск, Бельгию, Францию, Литву, съездил в Тверь. Его жизненный маршрут я сам прошёл и реконструировал.

— Почему вы решили уйти с темы предпринимателей на тему ГУЛАГа?

— Не конкретно ГУЛАГа, а террора и насилия. Меня всегда очень волновали герои сопротивления и психология сопротивления. Когда я писал «Бог без машины» и «Код Дурова», предпринимательство было лишь материалом. Я никому не обещал, что буду вечно на нём сидеть. Может быть, когда-то к этому вернусь, но сейчас — нет.

— В вас дух сопротивления есть?

— Да, но сложный вопрос, каков он. Интерес к теме, конечно, развился из биографии, я учился в постсоветской школе, хотя успел побыть октябрёнком и пионером, мне даже повязали галстук. Поэтому школу можно назвать переходной, это было начало 90-х. И огромное количество вещей вызывало у меня протест. Не только в школе, но и, в принципе, то, что происходило вокруг.

— Какие?

— Начиная от тупых ограничений вроде не носить длинные волосы, на любые вопросы давать заученные ответы. Вообще, культура хождения строем во всех смыслах меня дико бесила. В конце 80-х, начале 90-х открылось огромное количество разных возможностей заниматься разными интересными вещами, но становилось модным, общепринятым делать карьеру или что-то в этом роде. Норма конституировалась очень чётко.

Сейчас это размыто, сейчас никакой нормы нет, хотя есть некое давление официального нарратива от государства.

Мы сейчас живём в ситуации, когда никто напрямую ничего не диктует.

В начале 90-х была совершенно другая эпоха, ты всему устаревшему, советскому сопротивлялся. Конечно, во всём этом была ещё какая-то доля игры гормонов, но это нормально.

— Большая доля?

— Не могу так взять и оценить. Я думаю, что нет, скорее протест шёл от ума. Тогда и сформировался исследовательский, писательский магистральный интерес — свобода личности, вся её неоднозначность, вся борьба вокруг неё. Надо было где-то взять материал, чтобы об этом рассказывать, потому что невозможно писать без материала. Надо было куда-то идти в жизнь и дальше уже исследовать. Поэтому я пошёл в журналистику, это самый лёгкий способ.

— Когда вам в последний раз было по-настоящему страшно?

— Несколько лет назад случилась паническая атака. Я ехал с дочкой в метро, ей было шесть лет и мне стало очень трудно дышать. Я очень испугался, подумал: «Блин, сейчас помру здесь ещё или упаду в глубокий обморок», а у ребёнка будет травма и вообще непонятно, что с ней случится, она же не понимает ничего.

— О чём вы мечтаете?

— Моя мечта — это сделать так, чтобы заниматься какими-то классными медийными проектами или вести семинары по non fiction \ docufiction, и писать раз в несколько лет книгу. Это было бы гиперидеальное состояние

Сейчас оно нереально, потому что книжный рынок довольно дохлый, и мне просто жить будет не на что, если я буду раз в два года писать книгу и всё. По крайней мере пока явно не хватает.

Раз в полугодие ко мне приезжает несколько десятков тысяч рублей за «Код Дурова» и немногим больше ста тысяч рублей за последнюю книжку «Автор, ножницы, бумага». Честно говоря, я точные суммы не очень помню, потому что последний раз это довольно давно поступало, и это не те деньги, на которые большой семье можно жить.

Писателям вообще имеет смысл воспринимать книгу не только как plain text, а одновременно как основу для мультимедиа-проекта, выставки, подкаста. Проблема в том, что невозможно это поставить на конвейер. Каждый раз надо что-то новое выдумать.

До того момента, когда у писателя появляется по-настоящему мощные тиражи, по-настоящему многочисленные переводу по всему миру — он перебивается с хлеба на воду.

— За что вам больше всего стыдно?

— Помню, в первом классе увидел у второклассника дико клёвого солдатика из разноцветной проволоки. Я как деловой человек, предложил ему совершить обмен: солдатика мне, а ему — отличный магнит. Чувак отказался. Я всё равно положил ему магнит, взял солдатика и быстро свалил. Конечно, пройдя 50 шагов, я понял, что с трудом доживу до завтрашнего дня, потому что мне будет очень стыдно.

Помните в «Кострах амбиций», к главному герою пришли два опера? Человек бессовестный просто сказал бы: «Да идите нахер!», сел бы в машину и всё. А этот — человек с совестью — у него глазки забегали, он знал, что он виноват и он себя заюлил так, что они сразу всё поняли. С этим солдатиком то же самое: я человек совестливый, через 50 шагов уже проиграл.

— Можете ли сказать какие-то три мысли или идеи, о которых вы думаете последнюю неделю?

— Вы меня поймали в очень скучном моменте, когда я очень сконцентрирован на том, что я сейчас пишу.

Я думаю о следующей книге, я думаю, какие курсы сейчас сделать и для чего. Потому что я же делаю курсы для журналистов, которые хотят писать большие вещи, лонгриды и так далее.

Думаю о следующих книгах, но не хочу палить темы. У меня есть темы для следующих двух книг, прямо понимаю, что это может быть и как бы хотел написать.

— Почему не хотите палить темы?

— Потому что вдруг я передумаю. А ещё нынешнюю книгу не сдал.

Не потому что кто-то украдёт. В книгах это не работает, и вообще мало где работает. Важна не сама идея, а то, как она исполнена.

Ещё я думаю о том, как быстрее научиться танцевать линди-хоп. Танцевать классно. Также всегда хотел научиться боксировать. Начал учиться, мне очень нравилось, но, к сожалению, в аварии я сломал себе много чего. До сих пор во мне много железяк — нельзя заниматься боксом. Некоторые руки и ноги до конца ещё не сгибаются. А танцевать проще.

— Что было самым сложным в общении с Павлом Дуровым?

— Начать диалог. Затем возникли технические трудности, когда человек тебе сказал что-то, а потом говорит: «Нет, я не хочу, чтобы это печатали». В этой ситуации я убеждал. Поскольку я мёртвого достану, то часто это получалось.

Я довольно настойчивый и назойливый. Проще выслать комментарий, чем терпеть мои бесконечные обращения.

Меня волнуют вещи, связанные с террором и с его последствиями. Довольно тонкие и сложно организованые общества — скатывались в тоталитаризм. Почему они скатывались — невозможно описать одну причину. Решающую роль сыграло совпадение разных причин.

Одна из моих магистральных тем — это сопротивление индивидуальное. Люди моего поколения родились на краю воронки от большого ядерного взрыва, социального эксперимента, который произвели большевики. Сейчас мы находимся в состоянии людей из повести Стругацкого «Пикник на обочине», когда состоялось Посещение и осталась какая-то зона с какими-то странными объектами и сущностями, которые в ней находятся. И мы в неё вглядывается и иногда даже ходим.

Когда начинаешь заниматься прошлым, то в нём находятся какое-то огромное количество тем. И всё такое интересное!

— Что вы узнали про себя во время работы над книгой про Норильское восстание?

— Я понял, что я себя плохо знаю и непонятно, как буду вести в ситуациях, которые раньше мне казались однозначными.

— Например?

— Я помещаю себя во время норильского восстания. Что было бы, если бы я оказался там? Как бы я себя вел? К кому бы я примкнул? Это мысли, которые неминуемо прокручиваются у автора в голове.

Известно, есть люди, которые сами себе интересны, а есть люди, которые любят что-то внешнее: искать, описывать, видеть ценность не в себе, а в чём-то. Мне очень интересен внешний материал. Там где, что-то резонирует с моим личным опытом, но, из самого личного опыта, упаси Бог, делать литературу (ну, я так для себя решил).

— Вы сомневаетесь с выбором стороны?

— Я представляю себе те обстоятельства и какие-то конкретные ситуации. Сидя за ноутбучиком у себя в квартирке, ты думаешь, что ты поступишь так. А на самом деле, узнавая во всех подробностях обстоятельства, в которых всё происходило, ты начинаешь гораздо более осторожно судить о людях, которые совершили поступок, который тебе кажется предательским.

Например, в какой-то момент интернационал зеков выгнал за пределы лагеря вохру и вскрыл сейф администрации. Там нашли списки тех, кто стучал. Их было очень много. И зеки захотели их убить. Отсюда, из 2017 года, думаешь: «Ну что за фигня? Ну зачем? Почему именно убить? Почему не захотели посадить их под замок? Или просить, или что-то ещё… Почему у них было такое сильное желание убить?»

Думая об этом, я пришёл к тому, что, во-первых, надо понимать, что там были вовсе не ангелы. Многие люди были там довольно жёсткие.

Рамки морали сдвинулись куда-то в сторону Ветхого завета, а не Нового.

Во-вторых, я понял, что в той ситуации они имели право на такую эмоцию, потому что они нашли людей, которые были первопричинами источников многих несчастий, в том числе убийств. Я понял, что толпу, которая отправилась их убивать, осуждать трудно — понятно, почему они это делают. Кстати, они в итоге остановились.

Всегда надо смотреть на очень конкретные личные обстоятельства каждого человека. Человек не просто адаптивен, не просто адаптируется под всё, что угодно, а ещё и адаптирует свою картину мира. Совершает поступки не просто в угоду своему благосостоянию, но ещё и меняет свою философию.

Я как автор никого не осуждаю, я просто рассказываю. Just telling.

По большому счёту, у меня нет права осуждать или одобрять, потому что я не в состоянии до конца понять не знакомых мне лично людей, которые давно умерли.

— Если бы вы сейчас оказались в толпе тех зеков, которые шли убивать, как бы вы вели себя?

— Я не могу сказать. Очень многое зависит от совершенно незначительных деталей, грубо говоря, замёрз ты утром или нет. Было холодно — это дополнительно разозлило, в тебе что-то переключилось, и ты разъярился, на время перестал ценить свою жизнь: а, будь, что будет. Всё складывается из маленьких кусочков. Из маленьких причин складывается большие следствия.

Самое главное — стараться быть не рациональным. Люди вообще рациональны, и принимают решения, безусловно, рационально, ищут выгоду, подчиняются авторитету.

Быть не рациональным — значит, обходить ловушки, улавливать дух закона, а не букву, которая часто ему сопротивляется.

Надо ещё учитывать, что во время массового террора появляется страх, ощущение растерянности и беспомощности. Особенно, если это массовый террор, которого нельзя избежать.

— Есть же истории, когда во время массового террора люди оставались достойными людьми с точки зрения Нового завета?

— Я бы сказал, что с точки зрения общепринятой, необязательно религиозной. Те же Праведники мира.

— В какой момент человек перестаёт следовать общечеловеческим моральным принципам и начинает их заменять или подменять?

— Когда получает приказ от авторитета. Когда ему становится выгодно не задумываться о том, что он делает.

Главное, чтобы что-то снимало ответственность.

Если тот, кто приказывает, снимает ответственность, предлагая какое-то объяснение этого, пусть даже странное, то люди охотнее идут на то, что совсем недавно называли преступлением.

В целом, всё очень зависит от того, насколько развито гражданское самосознание, насколько сильны горизонтальные связи в обществе. Классический случай — Германия и послевоенная оценка того, что они натворили. В том, как складывалась их политика памяти, согласия и примирения, тоже не всё было однозначно и уж тем более не всё гладко, но как они это всё пережили и в какую мемориальную культуру поствоенные поколения конвертировали свою травму — это хороший пример, из которого можно извлекать уроки.

Собственно, они конвертировали в своё новое гражданское самосознание. В осознанное отношение к преступлению предков. Они получили достаточно устойчивый антидот против насилия над личностью, насилия над какой-то другой нацией. Немцы очень сильны в горизонтальных связях, они неравнодушные люди, у них распространена взаимовыручка.

— Какую черту в себе вы больше всего не любите?

— Лень ума. Когда я принимаю какую-то гипотезу, объяснение, в недостаточной мере в нём убедившись, потому что лень как следует посомневаться.

— Опишите себя одним стикером.