Илья Жегулев

Интервью разбито на три части:

1. Об уходе из «Медузы». 13 августа 2019

2. О работе, РАНХиГС и Пригожине. 23 августа 2018

3. О детстве, детях и последнем интервью Березовского. 25 августа 2018

13 августа 2019 по скайпу.

— Почему ты уходишь из Медузы?

— Тут, скорее, дело не в том, откуда я ухожу, а в том — куда ухожу и почему.

В своё время моя жена совершила подвиг — приехала в Россию из Украины, бросив очень хорошую работу ради нашей семьи. Сейчас настала моя очередь побыть мужем декабристки. Кате предложили работу мечты, и я впервые решил не думать, что Москва — центр вселенной. Решил — а почему не попробовать впервые за сорок лет сменить место обитания.

Когда ты так сильно меняешь жизнь, меняешь страну — это хорошая возможность поучиться чему-то новому и попробовать новое. Благо, время — самое подходящее.

В моей жизни не было изданий, в которых я работал больше пяти лет.

В сентябре исполнится ровно пять лет с тех пор, как мы первый раз поговорили с Ваней Колпаковым. Мой первый текст в Медузе вышел в октябре. Логично, что после пяти лет работы с Медузой надо выходить из зоны комфорта.

Тем не менее, я сильно сомневался. Мой сын Семён, когда узнал, что мне предложили новую работу, спрашивал: «Пап, что думаешь?». Я говорю: «Что посоветуешь?». Сеня такой: «Пап, ты же всегда говорил — надо выходить из зоны комфорта». Когда мне это сказал собственный сын, понял, что надо решаться.

Так совпало, что агентство Reuters уже несколько месяцев искало человека на позицию расследователя. У них есть люди, которые занимаются новостями, но в Reuters сейчас очень сильно поднимают тему расследований. В Москве у них уже есть хорошие расследователи, а в Украине искали нового человека и нашли меня.

— Как это произошло?

— Не так, как обычно происходит в российской журналистике, где тебя просто знают на рынке и многим достаточно твоих материалов. В Reuters я говорил сначала с одним человеком, потом ещё с двумя, потом общался с Лондоном, с Киевом… Долгая система отбора. Есть longlist, есть shortlist. Месяца полтора всё длилось.

Не знаю, кто был в shortlist, если честно. Кто бы там ни был, мне очень льстит, что меня посчитали хорошим расследователем. Это, конечно вызов.

В Reuters я снова буду мальчиком, студентом, стажёром.

Представляешь, я буду один из самых молодых журналистов. Это не значит, что Reuters — агентство пенсионеров. Там просто совершенно другой подход к журналистике. Люди с годами становятся только круче. Мне есть у кого и чему поучиться.

Надо будет учить два языка. Я практически не знаю украинского и, естественно, не знаю английский на таком уровне, чтобы на нём общаться постоянно. А мой непосредственный начальник русского не знает вообще.

Может, ни хера не получится.

В Украине работать сейчас особенно интересно. Там происходит нереальная движуха, полная перезагрузка. Такого, что сотворил Зеленский, что сотворили выборы Зеленского и последующие выборы Верховной Рады, не сотворил ни один из майданов. Тогда люди просто в воздухе переобувались — и всё те же олигархи. Теперь народу это надоело — и пришёл совершенно новый политик. Сдюжит он, не сдюжит, будет ли в стране авторитаризм из-за того, что у него слишком много поддержки, станет ли он вторым Путиным? Очень много вопросов.

Для журналиста Украина сейчас — самое интересное место работы.

Единственное, что смущает в Reuters, — я там хер знает кто. Я винтик. Моё заработанное имя Ильи Жегулёва в огромной международной корпорации мало что значит и будет потихонечку забываться. Что ж, начну зарабатывать снова.

Отступать некуда, позади Волга, впереди Киев, сын Ваня и любимая жена. В крайнем случае стану альфонсом.

— Не жалко уходить из Медузы?

— Ну… как тебе сказать?

Медуза пережила целую волну исходов, практически все твои интервьюируемые в ней уже не работают.

Каждый уход для Гали и Вани был довольно болезненным. Я не хотел, чтобы мой уход был в череде тех увольнений, потому что Медуза должна дальше существовать и радовать читателей бомбическими текстами.

У меня может быть разное мнение по поводу разных ситуаций, я его никогда не боялся высказывать Гале и Ване. Галя, кстати, мне говорила, что у неё нет профессиональных ко мне претензий, но были претензии к тому, что я писал не по работе. Я говорил и писал ей лично вещи, которые мне не нравились, и это не всегда приятно было Гале.

Тем не менее я никогда не хотел хлопать дверью. Уходить просто так для того, чтобы уйти. Считаю, что Медуза обязана существовать с учётом того, что происходит в стране, и все кризисы должна пережить.

Кстати, я очень рад, что коллеги продолжают объединяться. Мы ставим эфир Дождя, Дождь перестаёт быть платным на время протестов…

Конкуренция СМИ уходит на второй план перед общей целью — донести информацию.

— Ты будешь дальше работать с Медузой?

— К сожалению, западные правила очень жёсткие и не позволяют. Я бы с удовольствием. Возможно, будем как-нибудь партнёриться…

Я вижу наше сотрудничество в образовательной сфере. Я буду продолжать курировать деятельность своего бакалавриата РАНХиГС уже не на посту директора, но всё равно буду связан с университетом. Большинству из тех, кто работал и сейчас работает в Медузе, есть что рассказать студентам, особенно с учетом того, что среди студенческой аудитории Медуза, похоже, самое популярное общественно-политическое издание.

— Ты думал уйти из Медузы в ту волну увольнений?

— Я никогда не думал, что психану и уйду. Были действия, которые я не одобрял и не скрывал этого. При этом — не был никогда склонен думать, что будет полный капец-капец. Например, уходит Шурик Горбачёв и все: «Ой! Капец-капец, надо уходить». Но почему? Ты работаешь в одном из лучших изданий страны, надо дождаться, кто будет твоим редактором. Ой! Редактор вместо Горбачёва какой-то непонятный человек, капец-капец. Но почему? Давайте попробуем его понять, давайте попробуем с ним поговорить: что он вообще хочет. Мне, кажется, удалось как-то контакт наладить. Мы вместе с Ваней Голуновым старались сохранить дзен в редакции.

Я решил, что уйду, если мне не дадут писать. Если мои темы не будут идти, если мои статьи будут полностью перехерачиваться. Ничего такого не было.

Хочу отдать дань уважения Ване Колпакову — когда он пришёл вновь как главный редактор, он реально старался, чтобы материалы выходили крутые. Сам сидел, сам редактировал.

— Были тяжелые моменты в работе с Медузой?

Самый тяжёлый момент, который никуда не ушёл — то, что мы находимся в разных городах.

Второй — повышенные меры безопасности после дела Голунова. Мы теперь не встречаемся даже в коворкинге. Корреспонденты перестали быть вместе. Думаем, что могут повторить провокацию или совершить ещё одну, чтобы попытаться доказать, что мы — наркокартель Медуза.

У нас теперь нет места, где мы вместе сидим. Каждый сидит дома. Это очень тяжёлая история.

Нет ощущения, что ты в одной лодке.

Нет рядом редактора. Наш редактор спецкоров вообще в Риге. Есть ощущение отделения от семьи. Папа там, а дети здесь.

— Зачем ты всем этим занимаешься?

— Не надо думать, что журналисты могут изменить мир. Мы можем рассказать, что происходит в нём, чтобы люди задумались и сами изменили мир. Мы не меняем, а помогаем.

Для меня работа — не просто зарабатывание денег, а помощь людям.

Есть люди, которые играют в покер и хорошо зарабатывают. Они помогают своей семье, родителям, а мне этого мало.

— А чего ты хочешь?

— Я хочу помогать людям, открывать им глаза на что-то, обучать журналистике.

Я бы не смог быть каким-нибудь птицеводом.

— Почему тебе это так важно?

— Может, меня так воспитали.

Не знаю, как возник ориентир на людей. У меня всегда было романтическое отношение к профессии, хотя все постоянно говорили «Кому ты там помогаешь, пишешь какие-то статейки».

— Желание помогать — откуда?

— Возможно, тщеславие.

Все творческие люди — тщеславны. Даже те, которые не общаются с другими людьми.

Я не хочу говорить, что чувство помогать действительно искреннее. Это будет выглядеть красиво, но не до конца правда.

Любое благородное стремление отдаёт эгоизмом.

23 августа 2018 в лекционной аудитории во время школы « Ферма ».

— Ты учился в двух музыкальных школах одновременно.

— Ты всё про меня знаешь. Что ещё я могу рассказать?

Да, это так. Моя мама очень хваткая женщина, поэтому я в одной школе взял «академ» и пошёл в другую. Потом, когда из «академа» вышел — учился параллельно в двух. Одна школа не знала, что учусь в другой. Параллельно сдавал два зачёта по сольфеджио, два зачёта по специальности, в двух оркестрах играл. Было весело.

У меня родители — музыканты. Когда они меня зачинали — уже, кажется, определили место в оркестре.

Было запланировано, что я стану музыкантом. Учился на скрипке.

— У тебя осталась любовь к классической музыке?

— Две музыкальные школы отбили любовь к классической музыке на долгое время. Сейчас, благодаря очень хорошей девушке, Ляле Кандауровой, которая делает офигенные лекции по классической музыке, вновь восстановил в себе любовь и стремление слушать классику.

— Какие любимые классические произведения?

— Мне нравятся безумные вещи, типа Шостаковича или Стравинского. Скрипичные вещи, наоборот, не очень нравятся, тот же Вивальди.

— Почему?

— Я его играл в оркестре, он у меня связан с зачётами.

— Чего тебе не хватает в жизни?

— Чёткого понимания, куда идти дальше.

Достигнут потолок. Нужно понять дальнейшие ориентиры, чтобы жить интересней.

— Потолок в чём для тебя выражается?

— В том, что ты умеешь делать вещи и есть ощущение, что некуда дальше развиваться. Чисто на психологическом уровне.

Если брать журналистику: обычным редактором быть не очень хочется и не очень интересно. Тогда нужно уходить в другие жанры, в другие пространства. Например, в видео или делать вещи, не связанные с журналистикой.

В этом отношении мне очень повезло, потому что три года назад меня позвали возглавить бакалавриат журналистики в РАНХиГС. Он был очень маленький, курс состоял из 9–12 человек. Когда мы полностью переделали программу, о нём узнали так много людей, что я даже не знаю, что делать. В следующем году поступило 40 человек, то есть курс увеличился в четыре раза, прошлым летом на первый курс поступило 117 человек, то есть набор вырос в двенадцать раз. Многие думали, что это какое-то разовое помешательство, но лето этого года подтвердило — вовсе не разовое. Сейчас набор стал еще больше. Мы стали одним из самых многочисленных мейджеров Liberal arts. Фактически, вместе с пиарщиками — мы основная сила факультета.

Мне очень нравится, что удалось привлечь практиков. Например Шурик Горбачев. Я с ним познакомился, когда он ещё не работал в Медузе. Шурик из Facebook узнал о моём курсе и сказал, что хочет преподавать. Мы по Skype поговорили, познакомились. Он написал отличную программу про нарративную журналистику. Мы включили её в курс. Через пару-тройку месяцев я узнаю, что Шурик возглавит отдел спецкоров в Медузе. Кросс-подчинение получилось.

— Какие минусы твоего бакалавриата?

— Наши преподаватели все работают на основной работе в разных СМИ. Они не могут на себя брать много студентов. Просто не хватает времени. Поэтому у нас сейчас серьёзно расширяется преподавательский состав.

Мы думаем, как сделать так, чтобы практика не пострадала. В итоге придумали, что будет почти как в ГИТИСе — мастера. У мастера будут преподаватели, которые будут отвечать перед ним, мастер будет выбирать лучших студентов, работать с ними и параллельно вести лекции. Посмотрим, как это будет работать, но с сентября как раз реформирование произойдет, и на факультете появятся четыре мастера.

Второй риск: не все крутые практики могут быть хорошими преподавателями. Нам приходится их испытывать в режиме реального времени. Кто-то пробует себя и понимает, что преподавание не для него. Сейчас эксперимент фактически перерос уже во взрослую стадию — многие открыли себя совершенно в новом качестве. Например, Илья Бер стал одним из лучших наших преподавателей по верификации информации, сейчас будет его четвертый год в университете. Спасибо, что нам разрешили этот эксперимент, я не мог себе представить, что такое возможно.

Бывало, что преподаватели не могли понять, что такое студенты. Они их воспринимали как нерадивых коллег, которых надо уволить. Но студент есть студент. Он может многого не знать. Некоторых надо организовывать, мотивировать. Это нормально, что студент может забивать.

Надо понимать:

Когда студент приходит учиться журналистике — он не мечтает быть деловым журналистом, он хочет писать об условной музыке.

Большинство моих студентов на первом курсе не может даже предположить, что когда-то захотят работать в деловых СМИ или там писать расследования. Я, когда пришёл на первый курс, думал, что буду ходить на концерты и писать про них, потому что больше ничего не хотелось.

Помню, когда учился на журфаке МГУ, в 2000-м году к нам приходил Леонид Бершидский. Сказал, что бесплатно даст подписку на «Ведомости» студентам, которые прошли стажировку в любом издании.

Мне каждый день приходила газета «Ведомости», каждый день я её брал из ящика и опускал в помойное ведро, а потом шёл и покупал «Коммерсантъ».

Я вообще не понимал, что написано в «Ведомостях». Они были ещё совсем выхолощенным изданием для финансистов, потом уже стали ближе к народу.

Короче, надо понимать, что такое студенты. Они другого возраста, стажа, навыков. Некоторые из них — самородки, которые с самого начала всё осознают. Но это не значит, что нужно всех отчислить и оставить одного или двух, которые понимают, что такое «Ведомости».

— Ты планируешь когда-нибудь заняться чем-то, не связанным с журналистикой?

— Нет.

Возможно, издам книгу.

Контракт уже подписан, но ещё пока мало написано.

Невероятно сложно писать книгу параллельно всему остальному.

— Зачем тебе книга?

— Она не мне нужна. Она нужна читателям.

Книга нужна стране, а не мне. Если бы она была нужна только мне, то я бы её не писал.

— Что для тебя самое сложное в работе спецкором?

— Сдать вовремя текст. Это у всех проблема.

Максимально задерживал на несколько дней.

— Когда тебе в последний раз было по-настоящему страшно?

— Если про профессию — когда писал один из первых масштабных текстов про Пригожина в Форбсе.

Во время сбора фактуры понял, что Пригожин не останавливается ни перед чем. То, как он общается со своими подчинёнными, как таскает директоров ресторанов за волосы, женщин по полу, поваров чуть ли не истязает…

Я поехал проверить, действительно ли работает его завод. Все говорили, что он работает, его Путин открывал… Я проверил. Завод находился в посёлке под Питером с автомобильной дорогой, на которую автомобили не пускали, поэтому нужно было пройти пешком примерно три километра. Дошёл до него, увидел, что завод не работает. Снял это. Охрана начала настаивать, чтобы я удалил кадры. Понял, что надо потихонечку валить, и пошёл, сказав: «Спасибо. До свиданья».

Иду по дорожке. Зима. Гробовая тишина. Только экскаватор рядом что-то копает. Вижу, от завода отделяются две фигуры и начинают довольно быстро меня догонять. Понимаю, что вся территория принадлежит Пригожину и никого, кроме «пригоженских», здесь быть не может. Идеальная ситуация, чтобы меня пришить, а экскаватор закопает. Удобно. Автоматика полная.

Начал активно чекиниться в Facebook, чтобы, если вдруг пропаду, поняли, что пропал именно здесь.

В итоге — всё нормально. Ребята просто решили меня проводить, проследить, чтобы точно ушел. Я дошёл до дороги и уехал.

Страшно редко бывает, когда пытаются угрожать. Буквально недавно мне угрожал один бывший министр с солнечного Кавказа. Я жил в его гостинице, он решил сначала меня коньяком угостить, весь такой на позитиве, а потом сказал: «Кто знает, где мы ещё увидимся, у меня очень хорошая память на лица» и дальше были намёки: «если что, я тебя найду».

В Чечне было, конечно, стрёмновато. Но не так, как с Пригожиным. Понимал, что в городе нахожусь, на виду у людей, что я довольно известный журналист и не выгодно меня убивать.

— Когда брата брали — не было страшно?

— Нет. Это не связано со страхом. Это связано с растерянностью и с непониманием, что вообще происходит. Чувство, когда ты сжимаешься, сосредотачиваешься и понимаешь, что надо действовать.

Это — не страх. Это — отчаяние.

Возможно, Лёне было страшно, но не уверен.

Было страшно, когда я узнал, в какую он зону попал. Зона очень-очень-очень стрёмная: там заточку могут в руку дать и сказать, что ты нападал на начальника колонии. Я старался сделать так, чтобы люди в колонии поняли, кто такой Лёня, что если с ним что-то случится, то об этом все узнают.

Несмотря на то, что я провожу расследования про многих, в своих статьях стараюсь придерживаться объективности: спрашиваю обе стороны.

Моя задача не в том, чтобы написать о ком-то плохо или хорошо. Задача — разобраться.

Всё-таки считаю, что случай с братом — случайность репрессивной машины. Я пишу про влиятельных людей и, возможно, им неприятны некоторые вещи, но не думаю, что на меня хотели повлиять именно так, через брата. Никаких намеков до и после — не слышал.

— Если ты мог прямо сейчас получить от судьбы карт-бланш, чтобы освоить любую новую область — что это было и почему?

— Ой, я очень завидую Насте Дагаевой. Она стала пилотом самолета. Я бы не сказал, что это прямо моя мечта. но быть пилотом — классно.

— О чём ты мечтаешь?

— О том, чтобы мне не было стыдно за мою страну.

Чтобы мне было комфортно жить в стране, и я не думал, что надо сваливать.

Я не хочу быть эмигрантом.

Хочу, чтобы здесь были возможности для реализации меня и моих детей. В какой-то степени я — патриот России. Нормальной, цивилизованной России, которую не боятся, а уважают соседние страны, в которой люди не боятся в любой момент попасть в тюрьму.

— Какие у тебя принципы воспитания детей?

— Не надо их рассматривать как детей.

Не надо использовать фразы «здесь взрослые разговоры», «иди, пусть взрослые поговорят», «подрастёшь — узнаешь». Когда я был ребёнком, это бесило. Надо стараться объяснять, если что-то не понятно.

Дети — друзья.

Ты — старший друг, ведёшь их в жизни, но при этом уважаешь. Не надо думать, что весь твой накопленный багаж и твои понты как журналиста могут хоть как-то сгодиться в общении с детьми.

У меня был офигенный опыт — я поработал вожатым в «Камчатке» в Пскове. Там никто из детей не знал, кто я, что я пишу и насколько это интересно. Там были все равны. Уважение зарабатывалось не регалиями, а конкретным поведением. Для меня лучший комплимент был, когда один парень, из другого отряда, сказал, что я очень клёвый вожатый и ему всё равно, что я известный псковский журналист, любит он меня не за это.

— В чем главный кайф быть Ильёй Жегулевым?

— Нет особого кайфа. Мне кажется, каждый испытывает кайф быть самим собой. Я не думаю, что кто-то хочет быть именно мной. Я бы ему сильно не позавидовал.

— Когда ты последний раз плакал?

— Я достаточно сентиментальный. У меня часто вызывают слёзы фильмы.

— У тебя есть какой-нибудь текст, за который тебе стыдно?

— За все тексты в той или иной мере стыдно.

О, Колпаков зашёл.

Колпаков: Мне тоже за его тексты стыдно.

— За каждый текст мне стыдно, когда он недоработан.

Нет ни одного текста, где я бы сказал, что я — красавчик. Всегда можно сделать лучше.

Мне стыдно за невышедший текст про аутизм, который я должен «Таким делам». Про то, что творится в этой индустрии, что творится с теми, кто занимается другими детьми. Я собрал много материала, но история очень долгая, и она никак не может закончиться.

— Почему?

— Никак не найду время и тональность, как об этом написать.

— Тебе когда-нибудь пытались дать взятку, чтобы ты не писал?

— Не пытались, потому что знают, что бесполезно.

Пытались давать взятку, чтобы написал. Я взятку не брал, выслушивал. Если было интересно, то писал бесплатно.

Потом говорил: если напишу и будете довольны, то дадите бутылку коньяка. Так и не получил ни разу.

— Что был за текст?

— Про одну компанию, которая безудержно ворвалась на рынок по торговле медицинским пластиком. Раньше 150 компаний этим занимались, а начала заниматься одна. История была интересная, поэтому написал.

Они намекали, что хотят дать денег. Я объяснил, что брать не буду, статью не покажу. Какая статья получится, такая получится. Вы мне даёте информацию, я её буду проверять. Если это будет интересно, то напишу, как напишу. Спасибо за информацию, до свиданья.

— Кудрявцев сказал, что у тебя «беллетристика с ошибками».

Что думаешь?

— Его право так считать. Ни одного иска, ни одного письма, где были бы указаны чётко ошибки в статье ни от Демьяна, ни от кого другого я не получал.

Кудрявцев нас обвиняет, что мы его называем «владельцем „Ведомостей“». Хорошо, их он зарегистрировал на жену — это мы тоже написали в статье.

Зачем на белое говорить чёрное?

Касперский, который сильно пострадал от моих текстов, пытался их разнести. У них мощный пиаровский отдел, нужно было выставить меня в неприглядном свете. В итоге нечего было предъявить и они ничего не предъявили, кроме громкого вброса.

Я не блогер. Все претензии должны подтверждаться фактами. В случае с Касперским был фактчекинг 10-ого уровня, потому что текст был не только для нас, но и для Buzzfeed. Как этот текст, не проверяли ни один текст.

— У тебя в Форбсе было легендарное интервью.

— Мне за него стыдно.

Я писал его в жутком состоянии стресса. Выражения были слишком эмоциональными. Мне кажется, оно должно было быть гораздо более сухим. Пока писал — столько седых волос приобрёл.

— Какие черты ты в себе больше всего не любишь?

— Лень, потому что эта черта останавливает много хороших порывов. Можно же встать пораньше, пойти на пробежку.

Небрежность.

Хотелось быть более чётким, более последовательным.

— Небрежность в чём?

— Во всём.

В основном, в текстах.

— Как бы ты хотел умереть?

— Быстро, чтобы кто-нибудь об этом пожалел. Не хочу долго болеть. Боюсь стать инвалидом. Боюсь сидеть у кого-то на шее.

Боюсь напрягать кого-то.

25 августа 2018 в баре.

— Порефлексируем по-человечески?

— Порефлексируем.

Шурик Горбачёв порекомендовал мне ходить к психологу, но, кажется, что не нужно. Чтобы ходить к психологу, нужно быть в неуравновешенном состоянии.

Я, скорее, в состоянии равновесия.

Если выхожу из состояния равновесия, то сам с собой стараюсь проговорить то, что происходит. Чужой человек меня выслушает и всё, поэтому справляюсь сам.

Один раз, помню, ходили с бывшей женой к семейному психологу. Это был неудачный опыт. Он нам не помог. Просто выслушал и сказал «А чего вы пришли вообще?».

Видишь ли, я не всегда могу расслабиться. Я очень люблю сам задавать вопросы, при этом о себе рассказываю довольно ограничено. Наверно, потому что в глубине есть что-то, что не хочу доставать. Ты вроде живёшь и сам себе это не рассказываешь, потому что не нужно.

Не уверен, что нужны раскопки во мне, если честно.

С детства был очень замкнутым. До девятого класса играл на скрипке и никогда не стремился быть в тренде.

Меня считали юродивым.

Все играли в футбол, а мне казалось, что это ерунда. Некоторые считали, что я выпендриваюсь.

Начиная с девятого класса, меня резко переклинило. Я всех обогнал по части грехов: тусовался на крыше, сбегал с уроков, бухал страшно.

— Зачем?

— Мне кажется, я решил поменяться. Решил любить людей, а не быть всё время в противостоянии с ними. Понял, что они мне стали интересны. Каждый из них.

Я себя сделал другим человеком.

Я, которым ты меня сейчас видишь, это я, начиная с последних классов школы.

Тот человек, который был во мне раньше, иногда просыпается, когда замыкаюсь в себе. Мне, с одной стороны, хочется быть со всеми, а с другой — уйти в иной мир. Сейчас поеду в Копенгаген и буду гулять один. Это кайф.

В моём одиночестве нет никакого противоречия с семьёй. Я скучаю по детям. Перед ними не надо кого-то изображать. Нужно быть честным и не играть. Дети игру чувствуют гораздо больше, чем взрослые. Тебе не надо их чему-то учить. Тебе надо помогать им быть такими, какими они могут быть.

Мне очень повезло с детьми. Ваня мне каждый день поднимает настроение, а у Сени многому учусь. У него своё чувство юмора.

Мне важно, чтобы у человека было чувство юмора.

Бывают люди веселые, но без чувства юмора. Жить с такими невозможно.

— Чему ты учишься у Семёна?

— Быть вежливым и аккуратным.

Семен очень вдумчивый и сознательный парень в свои 11. Совершенно уникальный человек. Ожидает от меня советов, я для него — старший наставник и друг.

Порой, мне с сыном интересней, чем со взрослыми друзьями.

Не потому что он мой сын. С Семёном интересно разговаривать. Ему даёшь ориентиры — он их ищет. Если ты не даёшь ему ориентиры — он их сам ищет и находит такие, что удивительно, как его туда занесло. Например, сейчас он увлекается иудаизмом и совершенно не стесняется называть себя евреем, хотя еврейской крови в нём всего четверть.

Помню, приезжал как-то на родительский день в детский лагерь. На доске записаны темы лекций: «Лепка из пластилина», «Как правильно играть в компьютерные игры», «Мастер-класс по танцам» и вдруг: «Арабо-израильский конфликт». Кто лектор? Конечно, Семён Жегулёв.

— Ты сходил?

— Да. Он нашёл собственный угол, решил рассказать истоки: как они дружили и как поссорились.

— Как тебе кажется, у тебя получается быть другом Семёну?

— Не всегда.

Когда нужно заставить его что-то сделать (убрать игрушки или еще что-то) — я становлюсь отцом. Это очень сложно, потому что начинается раздражение и агрессия. Не знаю, что с этим делать.

— Ты боишься что у тебя не получится показать тот пример, который ты хочешь дать Семёну?

— Нет, не боюсь. Мне не стыдно за то, что я делаю. Семён мной гордится. Благодаря ему, понимаю, что нельзя расслабляться.

Почему-то вспоминаю фразу: «В какой-то момент дети поймут, что родители не идеальны и это нужно будет как-то пережить». Я абсолютно не идеальный, Семён знает все мои ошибки. Он знает, что я нарушаю правила дорожного движения, спрашивает, «Папа, ты точно посмотрел, папа, сейчас едешь на красный, ты превысил скорость, давай не будем превышать скорость. Здесь парковка запрещена, зачем мы здесь стоим». Он очень заточен на правилах. Я для него не идеален. Никто не идеален.

Я не знаю, как воспитывать детей, поэтому стараюсь просто быть примером.

— Кто ты для Семёна?

Я для него — человек, которого он уважает больше всех. Надеюсь.

Главное, чтобы уважал и понимал, что я его люблю.

От детей нельзя требовать любви.

Нужно просто быть таким, чтобы дети любили. Они не будут любить насильно. Никогда.

— За что тебя в школе не любили?

— У меня были длинные волосы, огромная копна, большие очки, которые старался не носить, потому что ни хрена не видел в них.

Помню, всё прекратилось, когда побил пару человек. У нас жёстко было: все друг друга метелили. Когда мне удалось одолеть одного чувака, потом второго, одноклассники поняли, что пора прекращать меня бить.

Я стал чуть-чуть в тренде.

Сейчас Семён в классе не дерётся. Он умудряется договариваться и меня это удивляет. Это здорово.

Когда учился — был предоставлен сам себе, потому что мама работала на двух или трёх работах. Помню, учился во втором классе и весь год на вопрос «Где домашнее задание?», отвечал, у меня мама рожает. Учителя всё время спрашивали, когда же она у тебя родит.

— Почему маме приходилось работать на двух-трёх работах?

— Они разошлись с отцом. Ей нужно было зарабатывать на жизнь детей, она приходила в одиннадцать вечера домой.

Мы с братьями были мега-самостоятельными людьми. У нас была кастрюля с дыркой, которая называлась «чудо». Ты просто не знаешь, потому что ты — молодой. Любой человек, который рос в Советском Союзе знал этот гаджет. Духовка — дело сложное, серьёзное, а в «чуде» можно было приготовить пирог без духовки. Были такие смеси, как Ролтон, но для пирогов. Заливаешь молоком или водой без ингредиентов и пирог готов. Еще одно коронное блюдо у меня с тех пор — жареная курица. Помню, пироги умел печь. На самом деле, это здорово, когда человек проходит подобную школу. Очень заряжает. Ты никогда не будешь беспомощным.

— Семён умеет готовить?

— Нет. Слава Богу, у него не будет такой школы.

— Как у тебя складываются отношения с братьями?

— Со старшим, Мишей, мы вместе росли, тусовались на крыше, попадали в отделения милиции, у нас общие друзья, друг друга вызволяли из разных передряг и даже интересы у нас общие — несколько лет назад вместе поехали на мотоциклах, доехали аж до Турции.

Что касается младшего — своего сына Сеню долго называл Лёней, потому что Лёне я менял пеленки и водил в детский сад.

Мой отцовский опыт был сильный и преждевременный — в 8–10 лет.

Мы всё время к Лёне относились, как к очень младшему брату и из-за этого потеряли контакт с ним. Я себя в этом виню. Если бы был этот контакт, он не попал бы в передрягу и не курил марихуану.

Я, например, никогда не употреблял наркотики. Вру, один раз, в Амстердаме съел кексик. Не очень понравилось. Помню, думал, что нужно быть максимально нормальным, чтобы люди не подумали, что со мной что-то не так. Даже когда жена спрашивала, куда нам дальше идти — объяснял всё. Вёл себя адекватно, но мне казалось, что нахожусь в другом пространстве, где не нужно напрягаться, чтобы говорить.

Ну что, задавай вопросы, за что мне стыдно, за что не стыдно.

— За что тебе стыдно?

— Сейчас я пойду, возьму ещё пиво и, может быть, ещё что-то вспомню.

Знаешь, мне интервью напоминает исповедь, когда я приходил к священнику и говорил, за что каюсь. Нас водила мама туда, так сказать, добровольно-принудительно, и нам приходилось что-то священнику бубнить.

У меня постоянный комплекс вины, что я что-то не додаю и не доделываю.

Например, не додаю внимания детям. Тебе хочется и это успеть, и то, всё время несешься куда-то, не можешь угомониться и быть в гармонии с собой. Хочется после работы бежать домой. Тебе хорошо дома, но всё время тебе кажется, что ты чего-то не успел, опять что-то потерял, опоздал на важную встречу, пропустил мероприятие. Появляется дисбаланс.

— Что делать с этим?

— Ничего. Находить равновесие между семьей и активной жизнью. Другого варианта нет.

Сейчас считаю семью ориентиром.

Стараюсь жить так, чтобы не спрашивали, за что стыдно, чтобы не думали, что я скотина. Правда, не всегда получается.

— Какие черты в себе ты больше всего не любишь?

— Я очень рассеянный. Могу забывать кучу вещей, путать фамилии, статьи. Невнимательность и рассеянность идут друг за другом, сопутствуют друг другу.

Слава Богу, у меня есть прекраснейший второй глаз — Шурик Горбачёв, который меня исправляет.

Ещё не люблю в себе лень. Встаю каждое утро, делаю зарядку и чувствую себя так, как не чувствовал в 25. Это, конечно, тупо рассказывать про свою физическую форму, но это, на самом деле, не про физиологию, а про умение заставить себя что-то сделать, когда тебе этого очень не хочется. Надо уметь себя заставлять. Мы, к сожалению, лентяи и это надо признать.

Я всегда себе ставлю новые задачи.

Ставлю, потому что это ужасно — двадцатилетиями делать одно и тоже. Я могу делать одно и то же, но параллельно хочу творить важные вещи, которые бы меня обучали чему-то новому. Например, школа Медузы мне нужна для того, чтобы и учить и учиться.

— Чему ты научился?

— Мне интересно было послушать про видосы, подкасты, работу с внештатными авторами и редакторскую работу.

Я тебе могу рассказать, чего боюсь.

Боюсь разучиться писать.

В какой-то момент открою компьютер и не пойму, как писать. Есть профессии, прикладные, где ты отрабатываешь навык. Например, бухгалтер: ты считаешь схемы и знаешь всё.

В нашей профессии всё очень интенсивно. Мне сложно систематизировать вещи, которыми я занимаюсь каждый день, чтобы рассказать, чтоделаю, а тем более, что пишу.

Многое зависит от того, есть муза или нет.

— Когда ты последний раз плакал?

Я прочитал твоё интервью с Красильщиком. Пусть это по-дурацки, но я вспомнил, что последний раз плакал, когда читал ту же статью Иры Кравцовой про Кемерово.

Я начал читать лист с годами рождения и мне хватило. Не смог дальше. Понял, что это дети.

Ира, конечно, невероятная молодец. Я с ней потом разговаривал — ей было сложно. Нужно было восстанавливаться. Она неделю отдыхала.

Мы — журналисты — привыкли ко всему, но всё, что связано с детьми, выворачивает наизнанку даже самого циничного журналиста. Так удивительно, что мы ещё можем плакать от новостей.

Пока ты плачешь от новостей, ты можешь быть настоящим журналистом.

— Твоё самое сильное переживание в профессии?

Последнее интервью с Березовским.

Когда он говорил со мной, он был жив, но уже не высовывался. У него был прямой запрет разговаривать с журналистами, но он очень хотел разговаривать и хотел, чтобы его правильно цитировали. Поэтому он со мной встретился. Для него было важно, чтобы слова доносились именно в цитатах. Единственное, что он попросил, чтобы в статье говорил не он, а как бы его друзья, но со ссылками на его речь.

Я записывал всё в блокнот, и этот блокнот сканировал Скотланд Ярд. Это было одно из свидетельств последней его встречи и того, что на ней было. Позже его ближайший друг выступил на моей стороне и написал, что Илья всё правильно сделал. Борис в том состоянии был готов говорить мне всё.

Многие писали, что не узнавали Березовского, потому что не верили тому, что он рассказал мне. Нужно было спорить на эту тему и биться за Бориса. Это был 2013 год, 5 лет назад. Я до сих пор считаю, что поступил правильно. Возможно, не стоило говорить про всю эту историю. Но я честно обо всём рассказал.

Я стал жертвой того, в чем честно признался. Я был в состоянии стресса и хотелось рассказать всё, как было, не упускать ни одной детали. Мне кажется, что поступил правильно. Я решил быть честным и до сих пор считаю, что прав.

— Почему он именно с тобой встретился?

— Совпало. Я писал текст, как он потерял все деньги. Он пребывал в глубоком состоянии депрессии от переговоров с Москвой. Хотел донести мысль, что хочет в Москву.

Я абсолютно всем друзьям говорил, что это не убийство. Это самоубийство. Я его видел. Это был человек на грани самоубийства.

Я до сих пор жалею за последние слова, которые сказал Березовскому. Он всю встречу говорил, как его обманывали друзья и, прощаясь со мной, спросил: «Всё нормально будет, как мы договорились?». Я произнёс: «Конечно, я соблюдаю договорённость. Я же не ваш друг».

Зачем я это сказал?..

— Как он отреагировал?

— Никак.

Просто опустил глаза и пошёл в машину.

Потом я написал ему смс: «Борис Абрамович, спасибо. Извините, если что-то было не так». Он написал: «Всё окей. Удачи»

— Ты помнишь момент, когда узнал, что он умер?

— Да, помню.

С утра мы встретились с Юлием Дубовым. Я говорю, что беспокоюсь за Бориса Абрамовича, что он произвел на меня самое удручающее впечатление. Юлий сказал, что знает его 30 лет, что Березовский ещё не в такие передряги попадал, что всё в порядке. Когда Юлий это говорил, Борис Абрамович уже был мертв.

Я поехал в гостиницу и по дороге мне позвонили. Я в таком шоке был, что чуть под машину не попал: там правостороннее движение, пошёл машинально не в ту сторону и меня чуть не сбили.

Потом судорожно набирал то интервью.

После пошёл в бар. Напился.

Многие говорят, что это журналистская удача, но это не удача, а жутчайший стресс. Много седых волос приобрёл.

Я бы не хотел, чтобы такое ещё было в моей жизни.

Вы подписаны.