Марина Ахмедова

Я гораздо чаще оказываюсь по ту сторону.

— Расскажите про последнюю книгу, которая на вас повлияла.

— Cейчас перечитываю классиков. Они меня обогащают. Начала с Достоевского.

Это не очень умно — говорить о том, что перечитываю классиков, потому что люди любят узнавать что-то новое.

Я это по «Инстаграму» вижу: когда пишешь маленький глупый пост про новую книжку — все сохраняют, а когда пишешь про «Анну Каренину» и вновь восхищаешься талантом Толстого — практически не сохраняют.

Тем не менее, на меня производят впечатление только писатели тех времён. Сначала прочла «Идиота» — произвёл огромное впечатление. Но я впечатления оцениваю тем, движется моя душа или нет. Она движется, когда читала «Братьев Карамазовых». Особенно последнюю сцену со смертью Илюшечки — душа очень сильно двигалась, я рыдала.

Я даже задавала себе вопрос: «Почему же реагирую так эмоционально на то, о чём читаю, если в жизни видела гораздо худшие вещи и не плакала?». Поняла, что когда это написано гением, то остаёшься со светлым чувством. А когда ты видишь насилие в жизни, то остаёшься только с темнотой в душе.

Потом перечитала «Братьев Карамазовых» и «Бесов». «Бесов» до этого читала только один раз в последних классах школы и тогда было непонятно вообще ничего. Сейчас буквально чувствую и понимаю каждое слово, словно написано о наших временах. Вот что значит гений.

— Ваши книги будут так же ощущать?

— Не думаю.

Из всех восьми — горжусь тремя книгами.

Последняя — «Камень. Девушка. Вода». Она хорошо написана. Там по-взрослому проработанный сюжет. Это книгу писала в сознательном возрасте как писатель.

Раньше написала несколько книжек: просто очень хотелось писать, а издательства публикуют всё что ни попадя.

Какие-то свои книги уже просто не воспринимаю.

Не понимаю, зачем они были написаны, почему не были отредактированы.

Вторая книга — «Хадижа». Она брала литературные премии, была в шорт-листе русского «Букера», переведена на разные европейские языки. Тоже мне нравится.

Будут читать «Пляски бесов». Это деревенская мистика.

Будут читать четвёртую книгу — сборник моих репортажей от Майдана до Донбасса.

Этими книгами я более-менее довольна. Но сейчас эти темы уже неинтересны.

— А какие интересны?

— Я имела в виду, что мне сейчас не интересна тема Северного Кавказа. Из тех книг, что я назвала, «Хадижа» и «Камень. Девушка. Вода» — о Дагестане. Мне уже больше не хочется про него писать, остыла.

Я хочу писать о людях.

— Остыли или перегорели?

— Нет, не перегорела.

Если мне предложить поехать на Кавказ, в Дагестан, Чечню или Ингушетию — поеду и сделаю. Но просто чтобы писать книгу — надо в этой теме жить. А я сейчас в этой теме вообще жить не хочу.

— А в какой хочется?

— Что-нибудь про развитие души, помощь друг другу, добро.

— А зачем вообще делать добро другим?

— Человечество не выживет, если люди не будут делать друг другу добро.

Я думаю, мы так устроены по природе: когда другому человеку плохо — естественно почувствовать к нему жалость и сострадание. Если ты не поможешь человеку в беде, то не сможешь вернуться в норму сам. Я помогаю. Не назову это прямо добром. Просто помогаю, потому что хочу себя вернуть в состояние комфорта.

Мне становится больно и нехорошо, когда вижу, что кому-то плохо.

Особенно, когда могу помочь, но почему-то не помогаю. Это не значит, что я во всех случаях помогаю, но в каких-то — помогаю.

Это также не значит, что я во всех случаях чувствую. Я могу вообще ничего не чувствовать. Но кроме души и сердца есть разум. Я себе холодным разумом говорю, что этому человеку плохо, и, несмотря на то, что ты ничего не чувствуешь — ты могла бы ему помочь, потому что плохо проходить мимо.

— Когда в последний раз вы ничего не чувствовали?

— Часто.

Например, в богадельне. Я чувствовала, когда мне приходилось делать вещи, которые считала противными — полоскать обблёванные салфетки, выносить судна, мыть туалет. Но ощущала далеко не приятные чувства, которые не имеют отношения к состраданию, а имеют отношение к моей брезгливости. К людям я ничего не чувствовала.

— Кем вы хотели стать в детстве?

— Не помню. Может, никем не хотела стать.

В более старшем возрасте хотела выйти замуж за богатого человека и работать красавицей.

Не осуществилось.

— Жалеете?

— Конечно, всю жизнь. Причём я не шучу.

— Серьёзно?

— Да. Вы же у меня берёте интервью, я не буду его превращать в балаган. Я серьёзно говорю.

— Чего вам не хватает в жизни?

— Вроде всего хватает.

Не хватает покоя от мыслей. Мне разные люди говорят, что можно ни о чем не думать, ни о чём не размышлять, не задавать постоянно вопросы себе в голове. Мне это не знакомо. У меня всё время работает мозг, поэтому довольно часто болит голова.

Мне хотелось бы, чтобы иногда я умела не думать.

Я постоянно нахожусь в информационном пространстве, начиная с самого утра что-то читаю. То, о чём я читаю, — вообще не моё дело. Это всё без меня случилось, и я ни на что не повлияю. Но я всё равно читаю. Моя голова занята совсем неважными вещами. Зайду на новостной ресурс, почитаю — начинаю думать. Прочту историю — ищу в ней смысл.

Заводится мозг и не даёт мне покоя. Это, наверное, хорошо, что он постоянно что-то генерирует. Но, с другой стороны, хотелось бы думать о чём-то важном. Этого мне не хватает. Мне даже чересчур хватает информации, которую получаю из внешнего мира.

— О чём важном?

— О семье и близких людях.

Может быть, о жизни, о планах на будущее.

— «Важное» — больше про себя?

— Да.

Я считаю, что важное — больше про себя. Гораздо больше про себя. Если ты не можешь подумать о самом близком окружении, то, как ты заморачиваешься напоказ внешнему окружению в общественной деятельности — не очень важно, потому что это не очень настоящее.

— Вы так делаете?

— Да.

Но стараюсь не делать, когда понимаю, что это подмена уже.

— Где грань?

— Никто не знает. Я на каждый новый случай смотрю по-разному.

Когда ездила на Донбасс, то это было всегда очень искренне. Ни один дурак ради создания себе образа или пиара (а тем более, человек, обладающий даром слова и способный из многих вещей сделать пиар) — не поедет рисковать жизнью.

Когда ты едешь туда, то прежде задаёшь себе вопрос: «Для чего ты это делаешь?». Потом еще один: «Выйти сейчас из дома под бомбёжку?». Если ты даёшь себе ответ, что делаешь это для людей, и ты действительно что-то чувствуешь по отношению к ним, или чувствуешь, что ситуация ужасающая, и она не должна такой быть, или понимаешь, что нужно покормить животных, потому что они контуженные, и кроме тебя никто не покормит…

Правильный, честный ответ на вопрос даёт тебе возможность решиться и уже чувствовать себя спокойной. А это очень важно — чувствовать себя спокойной, потому что иначе можно психику сломать от стресса.

Я ездила на Донбасс исключительно ради людей. Не ради себя.

Попутно рассказывала об этом. Потому что, если бы я об этом не рассказывала, то как бы могла собрать помощь, рассказать о том, в какой беде люди? Никак. Из каких-то моих добрых гуманных намерений всё равно выливался самопиар.

Сострадание и самопиар неразделимы.

Вы, как внешний зритель, глядя на это — не сможете ответить на вопрос: «Каковы мои истинные намерения?». Только я сама могу ответить, потому что вас я могу обмануть, а себя не обманешь. Поэтому с собой надо разговаривать, общаться. Видимо, это рефлексия, которая уже проедает мне собственный мозг. Я от неё устаю. Но всё равно каждый случай стараюсь разобрать индивидуально.

Главное — вовремя себя дёрнуть.

— Сейчас вы были честны со мной?

— Наверное, да.

Но ещё раз, если я создаю презентацию себя в соцсетях как доброго, светлого человека, благотворителя, помощника людям и животным, то вы не можете понять, каковы мои истинные цели.

Благотворительная деятельность очень сильно сопряжена с пиаром. Это сейчас никак не разорвать. Я поехала покормить бабушек или собачек — выкладываю это в соцсеть. Я, в любом случае, не только покормила — я ещё получаю пиар. Но, если не буду рассказывать (говорю себе в оправдание), то никто не пришлёт помощь для бабушек, потому что вообще про них не узнает.

Это очень тонкие моменты, когда ты сам понимаешь, для чего делаешь больше — чтобы прославиться или чтобы помочь людям. Вы, глядя на меня со стороны, не сможете понять мою истинную цель. Только я сама могу ответить себе на этот вопрос.

Если я буду честно отвечать: «Для меня важнее самопрезентация», то буду деградировать. Очень важно не превращать ни одно дело в самопрезентацию. Я тогда буду плохо себя чувствовать. Важнее помочь в значительно большей степени. Но если замечаю, что делаю что-то ради пиара, то сильно начинаю себя воспитывать. Говорить, что так нельзя, что плохо. Лучше вообще ничего не делать.

— Зачем люди воюют?

— Не знаю.

Простые люди вообще не хотят воевать. А политики — они же не воюют, по сути. Они просто отдают приказы и принимают правильные или неправильные решения. Отдуваются за это простые люди. Обычные люди непосредственно участвуют в войне.

Я не видела людей, которые хотели бы воевать.

Я видела людей, которые воевали несколько лет и война стала их жизнью. Они уже не просто участвовали в ней, а война поселилась в них. Это своеобразная адаптация к войне, чтобы не сойти с ума. Из-за неё люди теряли границы. Убийство начинало приносить удовольствие.

Тем не менее, если не брать отдельных персонажей, которые рождены для войны и вне её себя не мыслят, то простые люди никогда не хотели воевать. Просто война начиналась, их втягивал водоворот событий, они шли за идеалами или по необходимости, а потом заставали себя в ситуации войны, из которой нет выхода. Даже окончание войны — не от них зависит.

— Вы говорили про состояние покоя. Что это для вас?

— Покой, как для всех — отсутствие волнения, ощущение радости, расслабленности. Когда ты знаешь, что у всех в твоём ближайшем окружении всё хорошо.

У меня есть плохая черта:

Мне кажется, если выйду из комнаты и оставлю в ней людей, то случится потоп.

Мне всегда кажется, что я должна контролировать ситуацию. Это совершенно не женская черта, она очень сильно отнимает у меня силы и лишает покоя, потому что всё хочу проконтролировать. От этого очень сложно отучиться.

— Помните, когда в последний раз ощущали покой?

— Не помню. Может, никогда.

Я от многих людей слышала, что есть такое состояние. Мне, конечно, хотелось бы его достичь. Надеюсь, достигну и это будет не во время смерти.

— Есть ли у вас статья, за которую стыдно?

— Нет.

У меня нет ни одной статьи, за которую стыдно.

Дело в том, что у меня уникальный случай: я не пишу маленькие статьи на заказ, где отрабатываю политическую или идеологическую повестку, а пишу большие очерки и репортажи о людях.

Каждый раз, когда выезжаю в командировку — это всегда маленькая смерть.

Я умираю для себя в обычной ипостаси. Попадаю под колпак ситуаций, мест, обстоятельств, людей, с которыми работаю. Включаюсь в их жизнь, стараюсь максимально погрузиться в то, что они говорят. Стараюсь максимально вскрыть героев, с которыми работаю. Для этого требуется искреннее отношение к ним, потому что люди это чувствуют. Если они чувствуют, что ты неискренне к ним относишься или что всё делаешь впопыхах (сейчас я быстренько вернусь домой, избавлюсь от этой работы), то люди не открываются. Потом возвращаюсь после этого в Москву — оживаю снова. Это нелёгкий труд.

Создание репортажа — очень нелёгкий труд.

Я всегда пишу свои тексты так, что не могу назвать ни одного, за который мне было бы стыдно.

Мне не стыдно. У меня другое отношение к ранним текстам. Мне кажется, там было много меня. Я, как все молодые журналисты, была амбициозна и пыталась подсознательно обратить на себя внимание. Поэтому, в текст включала себя, свои вопросы и очень много «якала». В общем, давала читателю узнать о себе тоже. Потом мне перестало это нравиться — начала этого избегать.

— Почему перестало нравиться?

— Потому что, какое имеет значение, что там «якает» автор?

Когда я очень близко работала со смертью, которая иногда происходила на моих глазах — это было бы запредельно ещё «якать» на этой теме. Мне было очень жаль людей.

Я хотела помочь людям, сделать так, чтобы война наконец-то закончилась.

Хотя это невозможно было сделать (тем более, мне). На фоне этого «яканье» само собой ушло.

Это не значит, что я себе дала установку. Нет. Просто заметила, что так произошло. Кто-то говорит, что надо «якать». В последних репортажах попробовала к этому вернуться — опять зашло на ура. Люди «яканье» обожают.

— Почему?

— Они чувствуют автора.

Когда автор появляется со своим «я» — он создаёт внешний конфликт.

Как сейчас в моём тексте из богадельни — у героини был внутренний конфликт, который я раскопала, но он не мог создать нужного напряжения в тексте. Поэтому, я пошла через конфликт между собой и героиней. Конечно, это не было конфликтом идеологий или какой-то войной. Это просто был лёгкий внешний конфликт небольшой разности взглядов. Он нужен для динамики, для напряжения текста.

— Какие сны вам снятся?

— Не буду рассказывать, потому что меня всегда удивляют люди, которые рассказывают сны.

Через сны можно очень хорошо прочитать человека.

Зачем давать такую возможность? Меня действительно удивляют люди, которые рассказывают в соцсетях о том, какие сны им снятся. Если они не придумывают их, то для меня этот человек становится ещё и ещё понятнее. Не понимаю, зачем он выставляет слабости напоказ и даёт возможность воздействовать на него психологически.

Я вообще не рассказываю сны.

Я очень закрытый человек.

Кажется, я очень много нахожусь онлайн. Но на самом деле всё, что обо мне знают, — то, что хочу показать, только ту часть, которая связана с работой, с творчеством, и больше ничего. Моё настоящее внутреннее состояние находится под семью замками. Его вообще никто не знает.

Никогда не пишу: «Помогите», или «Ой, у меня плохое настроение», или «Ой, у меня такое случилось». Если пишу «помогите», то это всегда связано с другими.

— На вас сильно влияет чужое мнение?

— Нет, вообще не влияет.

Есть конструктивная критика, которую читаю. Мне интересно, что люди пишут. Я никогда не удаляю комментарии, которые идут вразрез с моим мнением. Но удаляю комментарии, которые оскорбительны. Люди же вообще в соцсетях злые.

Раньше, когда начинала работать в «Русском репортёре» — читала комментарии, которые люди писали под статьями на сайте, и не понимала, почему они так пишут, как могут написать такое постороннему человеку? Я расстраивалась, злилась. Но с тех пор эволюция произошла.

Комментарии никак не трогают меня. Иногда какой-то может взбудоражить, если попадёт в мою личную энергию, если проснулась с утра в состоянии повышенной агрессивности. Но в последнее время всё больше и больше себя сдерживаю. Зачем людей обижать?

Если кто-то написал гневное, то он же меня провоцирует, чтобы я вошла в то же состояние, ответила ему с ещё большей грубостью, он бы мне тоже, и мы бы начали вдвоём генерировать негативную энергию. Я не хочу. Мне кажется, люди болеют из-за этого и всякие неприятности происходят.

Если я хочу стать лучше и спокойнее, то надо просто не обращать внимания на злые комментарии.

Я гораздо чаще вообще ничего не чувствую, когда отвечаю на комментарии. Bногда, если сама нахожусь в состоянии агрессивности, то могу резко ответить. Но я это всё контролирую, осознаю. Если пишу что-то резкое — понимаю, что происходит. Понимаю, что происходит неправильно. Но оправдываю себя тем, что человек это сейчас заслужил, и сейчас он от меня получит.

Я же со словом работаю.

Я могу словом нанести очень большой ущерб.

Может, преувеличиваю свои способности. Но у меня почему-то сложилось такое мнение о себе, что я могу словом нанести большой ущерб.

— А почему такое мнение сложилось?

— Не знаю.

Просто наблюдаю реакцию людей, когда я им говорила что-то, что по форме не несло ничего оскорбительного, но имело определённый смысл, который человек мог осознать чуть позднее, после нашего разговора. Людей ранили мои слова. Мне казалось, что я их обижала.

После того, как побывала на войне и морге — поняла, что люди очень хрупкие.

Ничего не стоит взять и раскрошить человека. А зачем?

Пока он жив — пусть себе живёт и радуется. Даже, если он говорит гадости — это всё равно его проблема. А я постараюсь к этому не подключаться.

Но не всегда получается. Я же интеллектуальным трудом занимаюсь. Всё из-за этого.

— Агрессивность — чтобы что?

— Природная агрессия, она есть у всех людей. Я раньше её гораздо реже сдерживала. Если мне казалось, что со мной грубо или раздражённо разговаривают, то могла сказать человеку: «Не надо так разговаривать, несите книгу жалоб и предложений». Я могла это сразу сказать.

У меня есть подруга Оксана Юшко, фотограф. Она свидетель, сколько я исписала книг жалоб и предложений. Причём, пока писала — нам уже было смешно, мы сидели хохотали. Я же использовала виртуозный язык и мы умирали с хохоту. Но сейчас я могу просто сказать человеку: «Хорошо, я сделаю, как вы хотите. Просто не нервничайте, и всё». Работа над собой.

— Как вы сами себя оцениваете?

— Марина-журналист и Марина-писатель — одно, а Марина-человек — совсем другое. У меня почему-то в голове так. Как журналист и как писатель я абсолютно уверена в себе.

Я не знаю, чего не могу в профессии.

Я знаю, что у меня главное качество — способность чувствовать историю. Это природное качество. А как человек — я не очень уверена в себе.

— А вы не боитесь, что эта уверенность перерастёт в самоуверенность?

— Нет.

А как она может перерасти в самоуверенность?

Жизнь же покажет тогда. Например, приеду на место события и не увижу историю.

Можно приехать на любое место событий, и описать, аналитически проработать то, что там происходит, но другое дело — увидеть историю. Это далеко не все могут, этому очень сложно научиться. Когда ты видишь разные смысловые нити, начинаешь их потягивать, завязывать в один смысловой узор, чтобы была композиция, чтобы были символы, чтобы они занимали свою роль и чётко были встроены в текст, в смысл самой истории, чтобы история была живым организмом с сердцем, головой, ногами и руками… Это же далеко не каждый человек может.

— А Марина как человек?

— А Марина как человек — обычный человек.

Просто человек.

В своей ценности как человека я уверена не столь сильно, как в своей ценности как пишущего человека.

— А какая ценность?

— Ценности человека — его хорошесть, готовность сострадать другим, доброта, отношение к окружающим людям, способность любить, отсутствие эгоизма. Не могу сказать, что в этом смысле я уникальный человек. Я — обычный человек.

— Вы писали, что вы человек, который не прощает легко.

— Что есть, то есть.

Мне кажется, что в последнее время так много говорят о прощении, а прощать — редкое умение.

Люди не умеют прощать.

Люди гораздо чаще говорят «я простил», а на самом деле — не простили.

— А что значит по-настоящему простить?

— Перестать об этом думать. Например, простил ты человека и встречаешь его на улице. Сможешь общаться с ним так же, как общался? Можешь переступить через проступок и вернуться к тому, как было? Я думаю, что очень мало людей могут это сделать.

— А вы?

— Я не могу.

Я могу перестать думать о человеке, и не желать ему плохого. Я вообще не желаю никому плохого. Стараюсь, чтобы обидчика никогда не было в моей жизни больше. А если он возникает внезапно — начинаю чувствовать смятение, неприязнь, неприятие. Разве это значит, что я простила? Это значит, что я не простила.

Прощение — очень тяжёлая работа. На настоящее прощение способны лишь единицы. Если ты по-настоящему простил — значит, с твоей стороны был душевный труд, ты молодец.

— Господь любит всех?

— Я думаю, что он любит всех. Просто не все понимают, что он их любит.

Если ты веришь в Бога и у тебя происходит хорошее или плохое, то ты думаешь, что всё ниспослано Богом. Потому что, если это не ниспослано, то какой смысл верить в Бога?

Если ниспосылаются испытания, то очень сложно верить в то, что в этот момент Бог тебя любит. Наверное, настоящая вера — когда ты это принимаешь, и можешь себе объяснить, что это значит, что Бог для чего-то испытания даёт, воспитывает тебя.

У меня с этим не так всё хорошо. Я, как все люди, если сталкиваюсь с ситуацией, когда захожу в чей-то дом, и вижу, что лежат маленькие дети, погибшие от снаряда — мне очень сложно сказать, что Бог таким образом хочет что-то донести до людей, что-то благое.

Я верю в Бога, я к нему хорошо отношусь.

В случае с детьми думаю, что Бог тут вообще ни при чём, потому что не он посылал этот снаряд. Я объясняю себе это тем, что Бог дал людям свободный выбор между добром и злом. Какие-то люди выбрали зло, и нанесли зло другим людям.

Я считаю, что Бог может быть ответственным за всё, но почему-то он не ответственен за всё.

Я никогда не навешиваю на него насильственные смерти или убийства. Я не говорю, что это Бог так хотел. Я не думаю, что Бог так хотел. Мне кажется, он вместе с нами очень страдает, когда кто-то умирает. Мне кажется, он это ощущает не в том смысле, что смотрит сверху и всё это наблюдает, но до него доходит боль оставшихся в живых, которые невыносимо страдают по близким. Вот такая теория. Она не очень христианская. Но, что поделаешь.

— А почему Бог не считает нужным предотвратить эту боль?

— Я не знаю. Это необъяснимые вещи, которые мы после смерти узнаем.

— Вы когда-нибудь сомневались в вере?

— Нет.

Может быть, в детстве… Нет, никогда не сомневалась. В детстве у меня просто такого не было, что я верую в Бога. Была вера, что он есть. Я не помню даже, с какого возраста, но я к нему обращалась. А такого, чтобы сомневалась, несмотря на то, что были разные ситуации в жизни, когда можно было сказать, что, может, Бога нет… У меня было наоборот. Каждый раз видела ещё больше его проявления, его волю ощущала.

— Зачем вообще верить?

— Мне кажется, это не вопрос «зачем».

Вера просто есть.

Это же не какое-то вымученное чувство, или принятое решение — «я буду верить» или «я не буду верить». Не знаю.

Я всегда верила и не сомневалась никогда.

Я не говорю, что религиозна. Я вообще не религиозна, хотя у меня семья религиозная, мама особенно.

Я никогда себе не задавала вопрос «а есть ли Бог?», чтобы официально на него ответить. Для меня это что-то естественное, как дышать воздухом. Это то, что не требует моих размышлений. Конечно, иногда я думаю о нём, но не сильно много. И молюсь я так… Хожу в церковь, но не часто. По случаю захожу.

Когда ситуации возникают, то молюсь. Один раз, помню, помолилась, когда нас «Правый сектор» остановил. Прям сильно помолилась. поняла, что такое вообще — правильно молиться.

После того, как они опустили автоматы — сказала, что очень сильно хочу в туалет. Один человек меня повёл в туалет. Я зашла, хотя не хотела в туалет вообще. Встала над дыркой и сказала: «Господи, помоги мне, пожалуйста, выйти из этой ситуации. Мне кажется, я собрала всю информацию». Когда мы вышли — нас почему-то сразу отпустили.

Спустя время обдумала и поняла, что моя молитва очистилась от неправды. Мы часто неискренние сами с собой, а когда молимся — неискренние с Богом. Та молитва от всего очистилась. Это была прямая молитва, как зерно, которое осталась без шелухи. Мы могли там умереть. Не то чтобы я боялась смерти очень сильно, но у меня есть родные, и им будет плохо, если со мной это случится. Бог был позван по жизненной и очень жёсткой необходимости. Это сработало. Нас отпустили.

Хотя, я знаю, что есть ситуации, когда нет сил, чтобы думать о Боге. Например, когда второй раз нас расстреливали уже в Горловке, то не помню, чтобы думала о нём. Вторая ситуация была гораздо страшнее. Если с «Правым сектором» был интуитивно ощущаемый просвет, то в ситуации в Горловке просвета не было. Была просто полная уверенность, что сейчас будет расстрел.

Организм и мозг впадают в изменённое состояние, когда тебя ставят к стенке.

У тебя нет сил вообще. Ты становишься запрограммированным роботом, который только выполняет команды, у тебя нет воли. Всё подавлено. Если тебе сказали сделать два шага вправо — ты делаешь два шага вправо. По своей воле ты не можешь сделать шаг влево. Во-первых, нет сил. Во-вторых, есть ощущение, что если ты его сделаешь, то лишишь себя немучительной смерти.

Это миг в изменённом состоянии, когда ты просто инертно выполняешь все команды. Когда вы смотрите чёрно-белые кадры массовых расстрелов, где люди идут и всё покорно выполняют, то это именно поэтому, а не потому что никто не хочет просить о пощаде. Просто нет сил.

Я не помню, чтобы тогда думала о Боге. Потом конечно сказала: «Слава Богу!». Но тогда — нет.

— Что вы хотите оставить после себя?

— Я прям так об этом не думала. Я пока хочу быть просто.

У меня нет амбиций после себя что-то оставить.

Если подойти к какой-нибудь женщине, которая выпекает блины или продаёт цветы, и спросить, что она хочет оставить после себя — почти уверена: выяснится, что она не думала об этом. Я тоже об этом не думаю.

— Вы часто ошибаетесь?

— Когда сужу о людях с первого взгляда.

Например, увидела человека, с ним не пообщалась, но уже вынесла радикальное суждение. Потом познакомилась, увидела, что нормальный — подумала: «Ну чё ты, блин? Зачем ты?». Сто раз себе говорю: «Никогда не суди о людях, не познакомившись».

— В чём смысл жизни?

— Радоваться. Пытаться нести что-то хорошее тем, кто тебя окружает. Помогать людям и животным. Они в нас нуждаются. Если мы им не поможем, то они будут страдать.

— А всем надо помогать?

— Нет, не всем.

Меня, например, бомбят в соцсетях. Бомбит куча людей, которые нуждаются в том, чтобы им кто-то помог. Я же не могу всем помочь, потому что они меня просто порвут на куски. У меня нет ни сил, ни желания включаться в каждую ситуацию.

Иногда есть ситуации, которые во мне отзываются. Или я вижу абсолютный алгоритм действий, который могу совершить и прийти к успеху для этого человека. Тогда я могу включиться в его ситуацию. Например, вижу, что человек — жертва, есть люди, которые его обижают. Я понимаю, как его беда меня трогает и как я могу лично вывести его из этой беды.

Я же не могу всем помочь, правда же?

Часто требуется юридическая помощь. У меня нет юридического образования — я могу вообще ничего не понять в истории.

Представьте, что вы получили в день пятьдесят сообщений с просьбой о помощи в разных мессенджерах. Вы можете ответить на них? Я не могу. Даже, если я их просмотрю и пойму, что нет ничего вопиющего — уже хорошо.

Очень часто люди требуют, чтобы ты включился, приехал и сделал то, что они тоже могут сделать. Но если это вас возмущает: вы такие же граждане страны, знающие свои права — возьмите сами и сделайте. Почему я должна это делать?

Я могу помочь как журналист. Но не все ситуации стоят того, чтобы попадать в СМИ.

Люди должны учиться помогать себе и окружающей среде, не требуя, чтобы к ним приехал Президент, министр, депутат или журналист.

— За что вам больше всего стыдно?

— Да ни за что.

А за что?

Что, например?

В работе — вообще ни за что не стыдно. В жизни — могла наговорить близкому человеку что-то не то в обиженном состоянии, в состоянии самозащиты или раздражения. Разные же ситуации бывают. Близкому можно наговорить сверх того, что он может потянуть психологически.

За это мне не стыдно, а совестно.

— А в чём разница?

— Стыдно — когда ты совершил серьёзный поступок, который тебя обжигает так, что хочется закрыть глаза и сказать: «Пусть бы этого не было-не было-не было». А совестно — когда ты думаешь, что он же тоже тебе чего-то сделал или сказал, так что ничего страшного. Обжигающего чувства не испытываешь.

— О чём вы мечтаете?

— Не могу ответить. Вы же не хотите, чтобы я вам врала?

— Вы когда-нибудь ощущали себя бессильной?

— Когда моё сильное желание наталкивалось на нежелание другого человека. Я человек деятельный, мне всегда кажется, что я могу проломить любую стену. Но нет. Тогда могла ощутить бессилие.

Хотя, нет.

Если бы у меня было это чувство, то я не могла бы заходить в те ситуации, в каких бывала, и качать там ещё права, считая, что мне все должны, все обязаны.

— Что это за ситуации?

— Например, когда я пыталась спасти собаку в Дебальцево — я не смогла её спасти. Наверное, тогда чувствовала себя бессильной. Я просто не осознавала это как бессилие. Это были огромная жалость и страдание. Они были очень велики, поэтому не могла почувствовать ничего другого. Но, если сейчас смотреть на ту ситуацию, то, наверное, я тогда была бессильна, потому что не попрёшь же против природы. Отказали почки у животного. Зачем ты пытаешься продлить его муки?

Когда собака умерла, у меня повысился уровень агрессии. Я решила отыскать её хозяина, который вернулся, но собаку не забрал. Пошла искать. Сначала пришла к частному дому, там сидел бездомный. Он мне рассказал, что проезжала машина военного коменданта, и оттуда стреляли по собаке (другой). Он хотел её защитить — на него направили автомат. Тут едет эта машина, и я решила им показать, где раки зимуют.

Я стала машину останавливать. Сначала махала рукой. Они не останавливались. Поэтому, в наглую вышла на дорогу, стояла просто, ждала, когда они близко подъедут. Они сначала не сбавлялись скорость, давая понять, чтобы я отвалила. Но потом поняли, что что-то тут не то — местная вряд ли бы стала стоять так. Остановились. Я на них набросилась со всей мощью своего слова, со смаком. Наговорила им, обвинила в том, что они собак стреляют.

В машине сидел комендант этого места и охрана его. Они молчали сначала. Потом этот комендант повернулся к охране и сказал: «Москва. Эти люди с другой планеты. У нас тут война, а она орёт из-за собак».

Я написала заявление на них им же, подписала, им же вручила, сказала, что ещё приеду и с ними разберусь. Прекрасно понимаю, что если бы была мужчиной, то я бы уже лежала в багажнике и меня бы везли в подвал. Но я женщина, и часто этим пользуюсь.

Я считаю, что всем надо помогать.

Если ты видишь страдающее существо и проходишь мимо — ты ожесточаешься.

А если ты ожесточаешься, то какой есть у войны шанс остановиться? Тогда люди всегда будут друг с другом воевать.

Я считаю, что пока в промышленных масштабах уничтожаются животные, то войны не могут прекратиться. На планете Земля происходит страдание совершенно ненужное, совершенно ничем необъяснимое, непродуктивное.

— А страдание бывает продуктивным?

— Да.

Когда люди едят мясо — это продуктивное страдание. Человек не хочет убивать корову, но ему надо мясо — он идёт и убивает корову. Возможно, есть смысл в этом. Он себе как-то может это объяснить.

Когда просто уничтожаются животные, которых не едят, когда норок убивают партиями для шуб — это невозможно ничем ни оправдать, ни объяснить. Это непродуктивно. Я понимаю, что люди хотят на этом деньги заработать. Но это продуктивно для них. Это совершенно непродуктивно для планеты и для тех существ, которых они убивают.

— Человек хочет съесть мясо — это продуктивно для планеты. Так?

— По крайней мере, человек может себе объяснить, зачем он это делает. Я вообще мясо не ем, для меня это тоже непродуктивно. Но когда человек себе может объяснить — это хотя бы что-то.

То, с чего мы начинали, — чувствовала ли я бессилие — не помню таких обстоятельств. Бессилие ты можешь чувствовать только когда кто-то болен, и неважно, сколько денег соберёшь, неважно, в какую больницу отправишь человека — его просто не спасти. Тогда, наверное, надо чувствовать бессилие.

— Что вами движет в жизни?

— Не знаю. Мне кажется, всеми движет энергия.

Энергия делится на созидание и разрушение. Моя — больше про созидание.

— А созидание — оно зачем?

— Я не считаю, что у меня есть миссия. Мне просто интересно, я люблю создавать истории. Если люди их читают, то это здорово. Иногда я что-то зарабатываю, конечно. Но до недавних пор у меня не было мании зарабатывать деньги.

Когда я ездила на войну в Донбасс, у «Репортёра» была финансовая яма, я даже зарплату не получала. За все статьи, которые написала тогда, — ни копейки не получила. Хотя, многие не посвящённые в то, что такое современная журналистика, считают, что мы огромные деньги зарабатываем.

Я много беру за свои тексты, если меня просят их написать. Но я беру так много, что чаще всего люди отказываются.

Мне пишут: «Марина, вы не могли бы для нас написать репортаж?». Люди почему-то считают, что я должна писать репортаж за пятнадцать или двадцать тысяч. Настоящий репортаж с погружением, с раскрытием героев… А он же занимает время, больше недели точно занимает. Пока ты живёшь на месте, пока ты в это вкладываешься психологически, эмоционально, интеллектуально. Потом ты расшифровку делаешь мучительно. Потом сидишь дня два или три, пишешь репортаж. Короче, на семь или восемь дней выпадаешь из жизни, потому что работаешь над одним текстом.

Если вы хотите именно мой текст, то я не понимаю, как вы вообще смеете предлагать мне десять, или пятнадцать, или двадцать тысяч?!

— А сколько надо предлагать?

— Примерно шестьдесят-восемьдесят.

— «Как вы смеете» — это откуда?

— Оттуда, что люди, как правило, не просто с луны свалились — они работают в СМИ и прекрасно знают, что и сколько стоит, кто и сколько стоит, и нагло хотят получить профессиональный высокоинтеллектуальный продукт, который отнимет больше недели моей жизни, за копейки. Я считаю, это называется «как вы смеете».

— Когда вам в последний раз было страшно?

— Если войну не брать, то не помню.

Я дорогу боюсь переходить. В одиннадцать попала под автобус. Он ехал, а я перебегала дорогу в неположенном месте. Водитель меня сбил. Ничего не было, кроме неприятных ощущений. Я даже помню, как мой гад-мозг прежде, чем приземлиться, в полёте думал: «Вот ведь как. И это мне предстоит пережить». Потом упала на дорогу, автобус остановился. Ко мне подбежали люди, все стали вокруг меня хлопотать. Но у меня не было ни одного перелома. Повезло.

— Какой был самый сложный этический вопрос, который вам приходилось решать?

— Этический? Да вы знаете, я как-то так быстро с ними разделываюсь, с этими этическими вопросами, если по работе.

Прям даже не знаю, что сложно.

Какой же у меня был этический вопрос?

Надо подумать.

Я никогда не защищаю людей, если не верю в их правоту.

Например, ситуация с Екатеринбургом. Мне столько людей написало, что я взяла у Алтушкина денег… Я не беру деньги, никогда в жизни не брала деньги от героев! Это мерзко. Знаю, что многие к этому относятся по-другому, берут деньги за какие-то анонимные перепосты… Я всё делаю под своим именем. Не было никогда у меня таких ситуаций. Даже Екатеринбург, когда все кричали, что я взяла у Алтушкина денег, для меня не был этической проблемой, потому что я знаю свою чистоту.

Недавно разговаривала с Оксаной. Она говорит: «Марина, из-за тебя я живу в пузыре. Мы с тобой уже очень давно дружим — мне кажется, что все такие, как ты. А все не такие, как ты. Ты исказила пространство вокруг меня».

Когда мы ездили в Чечню, попали в дом престарелых, где жили пожилые люди, и туда перевели молодых с интеллектуальными особенностями. Я Оксане говорю: «Тут вообще писать не о чем». Что там было? Истории русских бабушек? Ну, можно их записать. А что за истории? Я их дам каким-то сплошным потоком? Это стенограмма получится. Я так не могу — сильное снижение уровня профессионализма.

Я — перфекционист.

Если я приезжаю делать историю и на месте ничего не происходит, то ищу конфликт. Внешний, внутренний в герое, или, если никакого конфликта нет — надо создать его через себя.

Вернемся к дому престарелых. В нем находятся пожилые русские женщины и мужчины. Из чего создать историю? Можно поговорить с женщинами и сделать их монологи, но это не репортаж.

Репортаж — маленькое кино, которое пишешь словами.

В репортаже тоже картинка должна меняться. А тут что? Просто мелькает череда лиц, которые это рассказывают. Для меня приезжать и вместо репортажа выдавать стенограмму разных людей — серьёзное снижение профессионализма.

Если сейчас снижу планку, то в следующий раз уже не буду рыть землю носом.

Это Оксана хотела туда прийти и поснимать. Я ей сразу сказала: «Темы нет, мы не можем об этом писать». Она меня слушает. Мы с ней давно и продуктивно работаем. Это очень удобно, потому что мы можем обсуждать какие-то вещи. В процессе обсуждения рождаются мысли. Ты вдруг вспоминаешь, что заметил деталь в разговоре с человеком и из этого вы вдвоём делаете выводы. Но для этого надо быть близкими людьми и быть на одной волне.

Мы близкие подруги. Оксана может даже просто сидеть, смотреть на меня и слушать. Она очень терпелива ко мне. А я пока буду говорить вслух — у меня будут рождаться разные мысли и я могу увидеть конструкцию истории. А там истории не было.

Тут ко мне подходит девушка и начинает рассказывать, что другой девушке, которая живёт там, сделали аборт на каком-то там месяце, потому что боялись, что ребёнок будет с отклонениями. Я подумала, что это интересная история. Имели ли они право? А как было лучше для неё? А как было лучше для ребёнка? Кто может дать ответ на этот вопрос? Я не могла. Не было никакой гарантии, что родится не то что здоровое, а нестрадающее существо. С другой стороны, мы уходим в евгенику, если проводим отбор и решаем, кому жить, а кому умирать. У меня тогда не было взрослости достаточной и морального опыта, чтобы этой темой заниматься.

— А сейчас сделали бы?

— Сейчас не стала бы брать вообще, потому что у меня нет ответа, как надо поступить. Мне кажется, что каждый человек должен решать индивидуально для себя. Каждая история индивидуальна, каждый выбор индивидуален.

Я помню, Оксана была ужасно расстроена. Спросила: «Ты что, подойдёшь к этой девушке и будешь её напрямую спрашивать?». Я ей в ответ: «Нет, есть другие способы».

Эта девушка работала в прачечной. Она поделилась своим счастьем, своей беременностью, с заведующей прачечной. Та сразу рассказала врачам. Созвали консилиум, было принято решение делать аборт. Девушку увезли в больницу, сказали, что у неё не беременность, а опухоль, и сделали аборт. Девушка была, мягко говоря, не совсем здорова, но любила этого ребёнка.

Помню, что подошла к ней, она стояла возле стиральных машин. Начала говорить про одежду, потому что знала, что ей жена Кадырова подарила свадебное платье. Я спросила: «Какое у тебя платье самое красивое? Покажешь мне?». Девушка сказала: «Ой, свадебное. Мне его подарила жена Кадырова». Я говорю: «Да? Ты была замужем?». Она говорит: «Да».

Тут же подбежала заведующая вся лебезящая, ласковая. Почувствовала, что девушка может проговориться. А я сказала: «Ой, надо же! Ты замуж выходила. Интересно, зачем люди замуж выходят, женятся?». А заведующая говорит: «Ой, а вы не знаете, зачем?». Я говорю: «Может, для того, чтобы детей иметь?». Тут девушка начала рассказывать, что у неё опухоль была, а она думала, что беременность. Заведующая прачечной сильно покраснела, побежала закрывать окно, чтобы никто не слышал.

Потом я подошла к заведующей дома престарелых, начала с ней разговаривать. Она мне говорит: «Не пишите об этом. Я вас умоляю, не пишите об этом».

— Почему?

— Наверное, потому, что они действовали не совсем по закону. Я не знаю. Может быть, ей самой тяжело далось это решение, она не хотела бы, чтобы ситуация выходила за пределы дома престарелых. Когда они проводили экскурсию по дому — всё было очень гладко, красиво, хорошо, а тут вскрывается, что я знаю такое.

Мы потом с Оксаной разговаривали. Она даже обиделась на меня: «Если тебя попросили — зачем ты будешь об этом писать?». Я говорю: «В смысле? Мало ли о чём меня попросят?». В данном случае я — журналист, меня не могут ни о чём просить. Если есть ситуация и я берусь за неё, то должна её описать.

Я сначала — журналист, а потом — человек.

Оксана сказала: «Ты можешь быть человеком, а не журналистом?». Я сказала, что нет. Мы в этот момент шли по дороге, было темно, и во время этих слов что-то хрустнуло под моей ногой. Выяснилось, что я, не видя, наступила на улитку виноградную. Оксана сказала: «Вот видишь, даже улитку раздавила». Это был у нас момент выбора, когда Оксана сделала выбор в одну сторону, а я сделала выбор в другую.

— Хотели бы переиграть?

— А вот не знаю.

Если человек просит меня чего-то не писать, потому что это сильно испортит ему жизнь — я сама вижу подобные ситуации. Когда герой озвучивает просьбу — я же уже давно нахожусь в контексте, не свалилась, как снег на голову, уже ориентируюсь в ситуации, знаю, где опасность.

Очень часто могу лучше этого человека понимать, где опасность, и сама сделать его анонимом или мужчину превратить в женщину — замести все следы так, чтобы этот человек никогда не был найден. Но в ситуации, когда кто-то что-то сказал, а потом говорит «я передумал», говорю: «Идите нафиг».

— А не боитесь, что можете неправильно оценивать?

— Нет, потому что я лучше переусердствую в соблюдении анонимности и безопасности.

Если я в Чечне работаю, или на войне — понимаю, что там надо быть очень осторожной, потому что ответственность за жизнь людей велика. Я лучше чрезмерно позабочусь об этой безопасности, чем буду вредить человеку.

Бывают очень обычные ситуации, когда герою действительно ничто не может угрожать, если он, например, живёт в Москве, в комфорте, у него всё хорошо. Что ему может угрожать? Просто он расстроен, что мне такое рассказал, или совершил поступок, кто-то мне рассказал об этом поступке, и герой такой: «Я не хочу». Так что, вообще тогда ни о чём писать не будем? Будем идти на поводу у всех и жалеть их?

Если жалость пересиливает журналистские задачи — иди в правозащитники.

— Что в итоге с прачечной?

— Написала. Естественно, изменила все имена. Но для тех, кто там работает — можно было догадаться. Для тех, кто читал — невозможно было догадаться.

— Не интересовались реакцией?

— Интересовалась. Всё в порядке.

Там нет отрицательных персонажей, каждый герой проработан. Например, та же директор дома престарелых — она во время войны оставалась с ними, во время бомбёжек всех. Весь город был снесён, а она сидела с ними в подвале, не уходила к семье, ездила через обстрелы, чтобы добыть им еду и медикаменты. Там нет категоричности, просто описана жизнь.

Если мы будем замалчивать, потому что «ой, нас попросили» — никогда не примем решение и подобные ситуации будут случаться. Поэтому, в чём польза была в данном случае в молчании? Не понимаю.

— А когда можно замалчивать?

— Можно замалчивать, если вы приехали в командировку, потому что кто-то у кого-то сжёг забор или сарай. Это я утрирую.

Я никогда не поеду, если кто-то кому-то сжёг забор.

Вы начинаете расследовать, почему сожгли забор. Выясняется, что забор сожгли, потому что его хозяин участка поклоняется Путину, а соседи Путина ненавидят. Вдобавок выясняется, что хозяин участка — гей. Но к истории это не имеет никакого отношения и мне этот человек не говорил, что он гей, или сказал, но попросил не писать. Зачем я буду об этом писать, если он попросил об этом не писать и если забор сожгли не из-за того, что он гей? Это его личная информация, она не имеет отношения к тому, что сожгли забор.

Если бы они сожгли забор, потому что он гей, а я приехала расследовать причину, то тогда какой же я журналист, если буду сидеть и говорить: «Ой, вы знаете, жалко про него это говорить. Он так просил. Напишу-ка я просто, что сожгли забор». А в чём тогда суть твоей работы, если ты обманываешь своего читателя?

Нельзя обманывать читателя.

— Когда вы в последний раз плакали?

— Ой, я вообще рыдаю часто.

В последний раз поссорилась с близким человеком, он мне наговорил гадостей. Я пошла рыдать.

— Помирились?

— Нет.

— Какие черты в себе вы больше всего не любите?

— Я не люблю в себе мягкость.

Могу взять разрыдаться. Это мягкотелость, скорее, а не мягкость.

Ещё из того, что не нравится — могу легко откусить человеку голову. Например, он чуть-чуть нахамил, а я его могу просто уничтожить словом. Причём, не грубо, не оскорбительно. Просто что-то такое сказать, после чего он будет себя плохо чувствовать.

— А зачем вы так делаете?

— Сейчас уже редко так делаю. Раньше казалось, что человек это заслужил, что человек не должен мне хамить, и вообще никому не должен хамить.

Например, садишься в такси и на тебя начинают прикрикивать. Я могу очень быстро осадить так, что уже не захочется человеку никуда со мной ехать.

Ещё я — домосед.

Я люблю дома быть. Я не люблю тусовки. Я социопатична.

У меня есть близкий друг Шон Уокер. Как раз нас обоих расстреливали в Горловке. Мы с ним очень давно дружим, когда он только приехал в Москву, начал тут работать, еще не в Guardian, а в каких-то маленьких изданиях. Он любитель потусоваться. А у них же эти европейские вечеринки в своём стиле происходят. Надо к кому-нибудь подойти и сказать: «О, привет! Как поживаешь? Как дела?». Я не могу. Мне кажется, это слишком для моего высокомерия.

Не люблю подходить к чужим людям и навязывать им своё общество. Если они ко мне подойдут по какой-то причине, то я буду предельно любезна внимательна и доброжелательна. А сама подходить знакомиться — вообще очень не люблю.

Шон говорит, что это моя социопатия. Возможно, он прав. Не знаю. Может, просто другой контекст воспитания. Потому что, он вырос в среде, когда все набьются в одно помещение и ходят друг с другом знакомятся. А у нас по-другому праздники семейные происходили. Приходили гости, собиралась компания за большим столом, и это облегчало общение.

— Вы можете припомнить момент из вашего детства, когда вы сидели и плакали?

— У нас во дворе жили собаки. Когда кто-то их убивал, я плакала.

— А улитку было жалко?

— Нет.

Я ещё не настолько сумасшедшая, чтобы жалеть улитку.

Оксане было жалко, она заплакала. Но она была на взводе из-за других вещей. Она была на взводе из-за моральной дилеммы — её подруга выбирает быть журналистом, а не человеком. Из-за того, что её подруга, начала агрессивно защищать свою позицию и мы поругались.

Когда я увидела, что она заплакала — хотела сказать ей язвительную штуку. Но потом произнесла: «Если тебе будет легче — хочешь, я выну из кармана свой проездной, который на месяц оплатила, мы положим на него улитку, и похороним на нём». Оксана: «Хочу».

Мы вырыли ямку, соскребли с асфальта улитку моим проездным, и закопали на нём. Похоронили улитку. Это было символом. Но всё равно мы не помирились.

Когда прилетели в Москву — нас встречал с цветами муж Оксаны Артур Бондарь, тоже фотограф. Мы вышли из «Аэроэкспресса», и первое, что я сказала Артуру: «А мы с Оксаной поругались». С тех пор уже прошло шесть или семь лет, и Артур так иногда говорит: «А мы с Оксаной поругались».

— Если бы смогли получить от судьбы карт-бланш на то, чтобы мгновенно освоить любую новую область — что бы это было?

— Я бы захотела больше понимать в продвижении в соцсетях. Я вообще люблю заниматься соцсетями. Мне нравится, мне интересно.

Кажется, что они перетянули на себя больше внимания, чем СМИ. Если я ссылку на текст не выложу у себя в соцсети — его вообще может никто не прочитать. Может быть, если бы лучше освоила алгоритмы продвижения, то лучше распространяла свои истории.

— Какой главный кайф в том, чтобы быть Мариной Ахмедовой?

— Вообще никакого.

Быть мною — ужасно.

— Почему?

— Профессиональная деформация.

Во-первых, мозг постоянно что-то думает. Во-вторых, на людей даже небольшие события могут производить впечатление, а на меня — нет. Потому что, я даже не могу вспомнить, когда мне было страшно.

Я — огромный пофигист.

Не могу сказать, что мне не страшно. Мне страшно во время обстрела, но пойти ночью от метро до дома одной — вообще ни разу не страшно. Зайти в чужой двор и требовать правосудия или справедливости, рассказывать, как надо — вообще ни разу не страшно. Подойти к посторонним людям — не страшно.

Я не боюсь того, чего боятся нормальные женщины.

Вот в чём беда.

Иногда хочется ни о чём поговорить. Я же порой слышу, как люди говорят ни о чём. Меня это раздражает: «Нашли о чём говорить! Какая ерунда!». Думаю: «Господи! Какие люди тупые!». А на самом-то деле я им завидую. Мне бы тоже хотелось так просто потрындеть ни о чём. Но не могу!

— Что для вас любовь к Родине?

— Это просто.

Любовь к Родине — когда ты любишь людей, которые тут. Мне кажется, любовь к Родине можно оценить только в момент опасности.

Если на твоих глазах не разворачиваются кровавые драмы, то бегать и кричать о любви к Родине — неискренне.

Это значит, что для чего-то же ты это делаешь. Зачем заявляешь о таких простых вещах? Ты же не бегаешь, на каждом углу не кричишь, что ты маму любишь. Ты можешь время от времени сказать маме на её день рождения, или как-то дать ей понять своим поступком.

Я вообще не говорю родителям, что их люблю.

Родители через мои поступки чувствуют, что я их люблю, через внимание.

Мне кажется, что к Родине ровно так же надо относиться. Какой смысл бегать и кричать о любви к ней? Если что-то надо будет Родине — я сделаю. Или не сделаю. Пока ощущаю, что сделаю. А как на деле будет — не знаю.

Я никогда, ни при каких обстоятельствах не обсуждаю Родину за границей. Если слышу критику в адрес России или в адрес Путина, то не поддерживаю её. Это самое малое, что могу сделать. Но чаще начинаю раздражаться, сижу недовольно, ёрзаю, в конце концов выдаю: «Это вообще не ваше дело, я не собираюсь обсуждать с вами свою страну так же, как я не обсуждаю вашу страну».

Я могу всячески критиковать Путина, не разбирая слов, но чтобы исправить ситуацию, а не загнать её ещё дальше под медный таз.

Если была бы война, то я бы оказывала посильную помощь Родине, какую могу. Но именно война вроде Великой Отечественной. Не маленькая и незначительная. Если бы, как в Великую Отечественную, было бы много зла по отношению к нашим людям, к нашей земле, то, мне кажется, что я бы служила.

К счастью, мы живём в мирных обстоятельствах. Самое плохое, что может произойти с человеком — убийство другого человека. Жизнь не даётся, чтобы её отнимать. Самое ужасное — когда ты становишься причиной, что у другого человека отняли жизнь. Я бы, конечно, вряд ли бы смогла. Но разные ситуации бывают. Поэтому я бы не стала где-нибудь прятаться — я бы делала то, что я могу. Мне так кажется. Это невозможно, к счастью, проверить.

— Что у вас за кольцо?

— Какое-то дорогое кольцо. Может, «Булгари» или что-то такое. Это кошка зеленоглазая. Бриллианты с изумрудами и белое золото.

Я это кольцо украла у своей сестры младшей. У меня просто нет денег, чтобы себе такие украшения покупать. Всё, что у меня есть ценного — я ворую у младшей сестры. Она работала стилистом или дизайнером для какой-то компании, и ей в качестве бонуса подарили это кольцо.

Я несколько лет назад взяла его поносить. Но сестра знает, что если я беру поносить, то потом начинаю орать, что кольцо — моя вторая кожа и никак не могу отдать. Поэтому она мне больше ничего не даёт. Но это кольцо я успела урвать.

— Какие у вас требования к самой себе?

— Я могу сейчас только фантазировать, потому что не требую от себя что-то в нормальной жизни. Есть неосознанные принципы, которые выработались за время. Не то, чтобы я их проговаривала или записала на листочек.

Один из основных:

Никому не вредить и помогать людям и братьям нашим меньшим.

Также очень люблю комфортную жизнь.

— Что для вас значит «комфортная жизнь»?

— Возможность покупать то, что хочу. Есть то, что хочу. Делать то, что хочу. Ходить к косметологу или в салоны красоты столько, сколько захочу, и не думать, что у меня на это денег нет.

Я люблю хорошее питание, я вегетарианка. Когда правильно питаешься, на это уходит очень много денег.

Я говорила, что я — домосед. Но домосед не потому, что сижу дома и смотрю телевизор. Я телевизор вообще не смотрю. Я работаю. Всегда над чем-то работаю. Сейчас, когда закончила одну книгу — никак не могу начать следующую. У меня уже и сюжет есть, и герой, и проработала какие-то детали. Но, тем не менее, пока не могу себя почему-то заставить начать писать. Мне кажется, я себя из-за этого даже плохо чувствую, потому что я себя виню в том, что дни проходят зря, когда я могла бы просто отрабатывать свой дар слова, а я этого не делаю. Это меня расстраивает.

— Как бы вы хотели умереть?

— Не знаю.

Я работала в богадельне и поняла, как не хотела бы. Когда ты заключён в теле как в тюрьме. Неизвестно, что ты думаешь, чувствуешь, осознаёшь, где ты вообще. С твоим телом приходится работать сёстрам милосердия. Они тебя переворачивают, моют, меняют памперсы, вытирают какашки, кормят.

Я понимаю, что мы, люди, обязаны это делать. Это надо, это правильно обеспечить достойный конец. Но я бы себе такого конца не хотела. Даже на войне, когда ехала под обстрелом, хотела бы умереть сразу, но не становиться инвалидом. Это страшно.

Хотя, не хочу, чтобы расстраивались инвалиды. Я имела ввиду, что быть беспамятным, беспомощным существом, за которого всё вынуждены делать другие — это для меня страшно. А так — всё равно.

Интервью с Мариной Ахмедовой до редактуры

Интервью с Мариной Ахмедовой после редактуры