АИГЕЛ

Это письменное интервью.

Вживую ребят можно услышать на « Стереолете » 6–7 июня в «Севкабель порте».

— Расскажите о последней книге, которая на вас повлияла.

Илья: Я практически не читаю книги сейчас. Даже не стыдно в этом признаваться. Не могу воспринимать любой текстовый фикшн.

Периодически читаю биографии музыкантов и групп 20-го века. Это мне интересно. Причем даже неважно, слушал ли я эти группы или нет. Последними были Pink Floyd, Black Sabbath, Звуки Му, Сектор Газа (который я, например, никогда не слушал). Застрял на автобиографии Кита Ричардса — книжка очень толстая, чтобы возить с собой, а скачать удалось только английский текст, который сложновато читать.

Айгель: Тоже редко открываю книгу, не считая того, что каждый день дочке читаю. Последняя книга, которую примерила на себя — «Множественные умы Билли Миллигана». Читала по самолётам-поездам в последнем туре.

Реальность в туре немножко плывёт, утром трудно вспомнить, в каком ты городе и где был вчера — стала представлять, на какое количество личностей могла бы развалиться.

— Зачем вообще людям нужна музыка?

Илья: Это способ передачи мыслей и эмоций, который отличается от книг, картин и фильмов. Некоторые ощущения музыка может транслировать точнее и быстрее.

Вообще, любое искусство нужно для эмоционального и интеллектуального развития. Или деградации. Смотря, что требуется слушателю в данный момент.

Айгель: Музыка — индикатор. В юности она особенно сильно делит на своих и чужих. Даже сейчас для меня это важно — знакомство с человеком всегда начинается с любимых песен.

Музыка объединяет и делит не по признаку крови, а по степени душевного родства.

— Что музыка вам даёт?

Илья: Я ей живу уже более 20 лет профессионально и до этого — как меломан. Это основная область моих интересов. Помню, как только изобрели портативный кассетный плеер, сразу понял, что хочу эту штуку и с тех пор не расстаюсь.

Недавно даже вспомнил первый момент, когда услышал, что саунд может транслировать ощущения, а не только гармонию, энергию или слова. Это был Pink Floyd «Welcome to the Machine».

Айгель: Это мир, где я могу делать всё что хочу. Всё, чего нельзя в жизни, чего нельзя в стихах.

Музыка — пространство абсолютной свободы.

— Кем вы хотели стать в детстве?

Илья: Никем не хотел, плыл по течению.

Пытался придумать с чем бы мог связать жизнь, но не находил.

Попал в очень хорошую школу — физматинтернат при ЛГУ, думал, с этим буду как-то связан профессионально, но нет… Стать музыкантом не мечтал — не умел играть ни на чём, ни петь, ни сочинять тексты для песен. В 1997 мне показали, что можно сочинять и записывать музыку на компе, и вот.

Айгель: Я всегда придумывала песни и их пела, мечтала петь их на сцене под фортепиано, потом под гитару, но это казалось абсолютно несбыточным. Интернета не было, среды тоже не было, папа говорил поступать на юриста-экономиста, это надёжно, все вокруг были юристы-экономисты. Я даже не расстраивалась.

Мне кажется, Аллах поднатужился, сотворил чудо интернета и провёл его в конце 90-х в Татарстан, чтобы моя мечта сбылась.

Лет в 17 вышла на сцену, стала петь свои песни под гитару, про меня начали писать городские газеты, появился первый диск. Тогда мне казалось, что все мечты сбылись — офигеть, можно больше и не мечтать. То, что сейчас происходит, до сих пор за пределами мечтаний.

— Чего вам не хватает в жизни?

Илья: Времени. Вещей интересных слишком много вокруг, на всё не хватает. Приходится выбирать.

Айгель: Времени и сил.

Стараюсь быть максимально продуктивной во всём, что делаю, всегда тороплюсь, но понимаю, что успеваю всё равно столько же, сколько те, кто не спешат.

— На вас сильно влияет чужое мнение?

Илья: Да, сильно.

Я всегда стараюсь подстраиваться и избегать конфликтов.

У этого есть и хорошая сторона — умею слушать и понимать собеседника или коллегу.

Считаю, что Айгель повезло, что она на меня наткнулась. Не многие способны так считаться с её творческим мнением, как я.

Естественно, это имеет свои границы, и в сложной ситуации я обычно стараюсь спросить совета. Хотя сейчас всё больше перестаю ориентироваться на чьё-либо мнение. Стал больше доверять своим интуитивным решениям.

Айгель: Я всегда во всём сомневаюсь.

Мне хочется чтобы за меня решали принципиальные вещи, но когда их решают за меня, начинаю понимать, что хочу по-другому, и делаю в итоге по-своему.

— Как родители относятся к вашей музыке?

Илья: «Когда ты наконец нормальную работу найдёшь?»

Сейчас поменялось немного, но тревога остаётся.

Мама внимательно слушает все релизы и довольно придирчиво оценивает.

Ей очень понравился первый альбом АИГЕЛ и она очень долго не хотела слушать второй: «Вы так уже не сможете, не хочу разочароваться». Но послушала и сказала, что приятно удивлена. Смогли.

Айгель: У меня родители слушают другую музыку. Нашу и подобную им не навязываю.

— Что вы хотите оставить после себя?

Илья: Да пофиг.

Хотелось бы триллиард наследства для детей, внуков и правнуков, но как пойдёт. Конечно приятно, когда песня живёт. Когда встречаю в ленте 2h company песню 13-ти летней давности, думаю, что классно — устойчивую конструкцию собрали с пацанами. Но это не так важно. Мне важнее, когда она сразу срабатывает, а не что с этим будет после.

В реальности нужно действовать сейчас и реакцию сейчас получать. Важно чувствовать отдачу сейчас, непосредственную реакцию. Это самое интересное. Ван Гог, на мой взгляд, исключение.

Айгель: Рада, что оставляю как минимум дочку, если будут дети-внуки — классно. Нравится, что оставлю голос. Недавно мы нашли в деревне на бобинах голоса моих прадедов и прабабушек, как они болтают, поют. Бабушка плакала, слушая голос мамы, «энкей» они с сестрой ее называют, «матушка» по-татарски, я слушала голос своей мамы в возрасте моей дочки…

— Какие сны вам снятся?

Илья: Почти не снятся. Я не запоминаю. Меня совсем это перестало интересовать. Особенно не люблю когда мне пытаются сон рассказать, это прям пытка. Ничего не может быть скучнее, чем сюжетный поворот типа «а потом я вдруг оказываюсь…», и далее что угодно можно подставлять.

Айгель: У меня с детства два повторяющихся сна — первый о том, как какие-то существа пытаются попасть ко мне в квартиру, а я забыла запереть дверь и весь сон толкаю дверь, пытаясь её запереть, а они толкают её на меня, пытаясь просочиться. Второй — частокол, пыльная глиняная дорога, палящее солнце, яркое небо, и я понимаю, что только что была война.

Когда родилась дочка, эти сны вытеснились, теперь снится, как где-то забыла или потеряла дочку.

Почему-то прекрасные волшебные сны не повторяются.

— Вы считаете, что ломаете шаблоны?

Илья: Хотелось бы надеяться. Я несколько раз участвовал в проектах, которые были из ряда вон. Мне очень нравится это ощущение, когда слушатель озадачен и не знает как реагировать, потому что не сталкивался с подобным и шаблона критериев для оценки нет.

Айгель: Я ненавижу шаблоны, в том числе собственные, которые мне сложно отслеживать. В музыке есть шаблоны и самоповторы.

Каждый всю жизнь поёт одну песню.

— Как справляетесь с критикой?

Илья: Игнорирую. Могу нафиг послать.

Конструктивной критики, к сожалению, не слышу.

Вымерла у нас нормальная музыкальная критика, когда человек, владеющий материалом лучше тебя, пытается оценить твою работу в более широком контексте, чем ты сам это видишь.

Комментарии обычно не читаю: на конструктивную критику я там не наталкивался, а бессмысленный хейт лучше пропускать мимо ушей.

Айгель: Критика от тех, чьё мнение мне интересно, для меня важна, я её внимательно слушаю. С хейтом столкнулась, когда мы внезапно вынырнули из андеграунда и нас услышало много тех, кто не врубается. Отношусь спокойно.

Мы появились как группа с довольно одиозным материалом и были готовы к хейту.

— Как относитесь к свой популярности? Она вообще важна вам?

Илья: Конечно важна. Если она есть, то больше людей приходит на концерты, слушают песни и смотрят видео. Это даёт возможность выступать в удобных клубах, с хорошим звуком, хорошими звукорежиссерами, сотрудничать с классными видеографиками, клипмейкерами, дизайнерами. Делать вещи более высокого качества.

Слухи о нашей популярности преувеличены.

На улицах иногда узнают, но редко. Это не самое приятное ощущение, выбивает из колеи, не всегда готов адекватно реагировать.

Айгель: Мне всё нравится, кроме моментов узнавания на улице.

Когда я всклокоченная в трениках с безумными глазами вылезаю в магаз купить еды и меня кто-то окликает и респектит — всегда впадаю в экзистенциальный ужас.

— В одной из песен была строчка: «Если уж живёте — живите как люди». А вы сами всегда как люди живете? Где вообще грань?

Илья: Не знаю такой строчки, не понимаю о чём речь. Наличие культуры и философии делает нас отличными от других биологических видов. Технология оттуда уже вытекает. Сейчас в культурном уровне людей, живущих в мегаполисах, очень большой разброс. Разные слои населения как будто в разных веках живут, кто-то в 21-м, кто-то в 19-м, кто-то в средневековье, кто-то в пещерных веках.

Айгель: Илья, это вообще-то песня «Буш баш», которую мы уже год играем.

Я не знаю, где грань.

Я стараюсь не делать больно и всегда пытаюсь понять тех, кто сделал больно мне.

Когда стала мамой, поняла, что все мы чьи-то дети. Каждого человека вижу сначала ребёнком, которым он был, представляю его жизненный путь, жалею его. Милосердие, наверное, и чувство юмора — вот что хорошо бы иметь человеку, чтобы жить по-людски.

Илья: Ааааа. Это строчка из нашей песни… Я не читаю переводы наших песен. Я слушаю звучание незнакомого языка и не стремлюсь точно понять, что там. Доверяю Айгель.

— О чем вы сами думаете, когда слушаете свою музыку?

Илья: Гамма чувств от «ай да пушкин, ай да сукин сын» до «как я мог издать такое говно, какой же я бездарь».

Часто бывает мысль: «Вот получалось же раньше, почему сейчас не получается». Это норма для творческого процесса. 90% материала выкидываются как черновики и эскизы.

Вообще в процессе работы над треком, а потом на репетициях столько раз приходится очень внимательно прослушать трек, что «послушать» его уже практически невозможно. Лет 10 должно пройти, чтобы услышать его со стороны.

Айгель: О косяках. О том, как могло бы звучать, если бы треки умели попадать из головы в мир — без инструментов, без технологий.

Иногда хочется, чтобы то, что звучит у меня в голове, можно было бы раздать в голову Ильи.

— Что вы сделали первый раз в жизни за последний год?

Илья: Много чего, что с ребёнком связано — первый отчётный концерт в музыкальной школе. Первый раз на круизном пароме прокатился. В Швеции, Польше, Финляндии, Казахстане был первый раз. Сам полностью тур в несколько городов организовывал. Первый раз участвуем в производстве видеоклипа. Много всего, очень много.

Айгель: Впервые снялась в клипе в качестве основного героя, чуть не померла от холода в снежной пустыне, взяла в руки укулеле, узнала, что умею на этом инструменте играть, услышала, как могу петь 10-й, 15-й концерт подряд, как раскрывается голос, открывается второе дыхание — поняла, что могу много того, о чём и не подозревала.

— В чём смысл жизни?

Илья: Создавать живучие конструкции в виде песен из 3–4 барабанных звуков и одного басового.

Я не смогу просто вглядываться в горизонт из дома на берегу моря, прислушиваясь к прибою. Для меня наибольшее удовлетворение, когда бессмысленный минуту назад набор звуков превращается в качовый луп. Ещё важно знать, что семья где-то рядом и хорошо проводит время.

Айгель: Для меня мир — текст и мелодия. Моя жизнь — тоже текст и мелодия. Смысл в том, чтобы правильно всё записать и воспроизвести.

— Вам никогда не казалось, что вы делаете что-то настолько маленькое и незначительное, что это бессмысленно?

Илья: 80% действий — бессмысленная возня, но без неё ничего не получится.

Мне пофиг на размеры и значительность.

У меня другой критерий — работает или не работает. Сделал что-то — работает. В этом смысл для меня. Может это и примитивно звучит, но когда ты сам создаёшь устойчивую конструкцию, то показываешь, что прикоснулся к структуре и законам мироздания.

Айгель: Творчество никогда не казалось мне чем-то незначительным. Если я говорю дочке, что надо убраться в комнате, а она отвечает, что занята поделкой, рисунком или сочиняет рассказ, песенку, я без вопросов отстаю от нее, потому что понимаю — сейчас происходит волшебство, она создаёт что-то, чего не было.

— За что вам больше всего стыдно в жизни?

Илья: Ни за что. Всегда могу придумать отмазку для себя: были причины, факторы, обстоятельства. Но я никого не подводил и не подставлял, чтобы прям очень стыдно было.

Айгель: Стыда нет, есть материнское чувство вины, как у многих мам. Знаю родителей, которые растворены в детях, и жалко, что я не могу растворяться.

— Часто ли вы ошибаетесь в своих выводах, словах, поступках?

Илья: Я не верил, что Монеточка прям выстрелит. Думал, останется милым интернет-мемчиком, с песенками под пианино.

Айгель: Часто действую импульсивно: сначала делаю, потом разбираюсь с тем, что наделала. Я — фаталист и не припомню сейчас моменты, к которым относилась бы как к ошибкам, которые надо исправить. Если у моих слов и действий дурацкие последствия, отношусь к ним скорее как к проблемам, которые надо бы решить.

Нельзя никогда ничего прогнозировать наверняка.

Иногда глупые слова и дела приводят к удачам, а разумное поведение к несчастьям. Реже всего ошибаюсь в выводах, анализировать то, что уже произошло, для меня продуктивнее, чем пытаться просчитать то, что произойдёт.

— Какой должна быть прекрасная Россия будущего?

Оба: Свободной, но ответственной.

— Что важнее: милосердие или справедливость?

Илья: Не знаю. По мне одно без другого не работает.

Справедливый, но немилосердный может дров наломать со своей безжалостной справедливостью. А милосердный без оглядки — напрощает такого, чего прощать бы не стоило.

Всегда во всём важен баланс.

Айгель: Согласна.

У меня обострённое чувство справедливости. Мне нужно, чтобы всё всегда было по-честному.

— Вы когда-нибудь чувствовали себя бессильными?

Илья: Постоянно.

Айгель: Понимание собственного бессилия перед стихиями даёт мне спокойствие, отсутствие страха, отсутствие понятия «ошибка». Я — часть вселенской идеи, выполняю свою функцию, как умею. Кто-то придёт после меня и сделает лучше. Кто-то, вдохновившись моим результатом, сделает потом прекрасно. На уровне чувств всё не так гладко: периодически опускаются руки, депр, творческий кризис.

— Когда вам последний раз было страшно?

Илья: 2–3 раза в день. Когда в студии целыми днями сидишь, психика расшатывается.

Тревожные состояния — норма, с которой приходится мириться.

Айгель: У меня бывают иногда приступы клаустрофобии. Последний сильный был в поезде — ночью меня сильно накрыло. Соседи по купе заперли дверь, закрыли жалюзи перед сном и я как-то уснула, а проснулась, понимая, что сейчас задохнусь от кромешной темноты и тесноты, что свет для меня — это воздух и его в этом купе нет, и пространство — воздух, и его нет. Досидела в итоге до утра в коридорчике, пытаясь научиться заново дышать.

— Какой главный кайф в том, чтобы быть АИГЕЛ?

Илья: У нас карт-бланш на дичь. Мы делаем, что нам нравится, нас слушают. Это кайф. Очень приятные люди на концерты собираются.

Айгель: Мне нравится, что мы можем делать простые и сложные вещи в плане музыки и текста, что нас двое и у нас компактный сетап — это тоже очень важно и кайфово.

— Когда вы последний раз плакали? Почему?

Илья: Когда песню «На нашей стороне» делал. Начал опять переживать вместе с лирическими героями и до слёз. Хотя уже раз 100 послушал до этого.

— Что для вас самое тяжёлое в музыке?

Илья: Napalm Death.

Когда она беспонтовая. Не торкает. Беспомощная, вымученная и предсказуемая.

Айгель: Мне тяжело заставить себя нажать плей и послушать незнакомую группу. Новые треки любимой группы тоже страшно слушать — вдруг они мне не понравятся.

Мне редко что-то нравится и момент разочарования — всегда маленькая травма для меня, а момент, когда песня сильно понравилась — непропорционально редкое чудо.

— Какие черты в себе вы больше всего не любите? Почему?

Илья: Я нормально с собой уживаюсь. Прокрастинирую много. Плохо сосредотачиваюсь. Но меня пугают слишком сосредоточенные ребята.

Не верю, что количество в качество переходит.

Айгель: У меня проблемы с силой воли, это очень бесит. Не нравится, что я никогда не могу выбрать одно из двух, трачу на это кучу времени. Я по знаку зодиака Весы, читала где-то, что если перед ребёнком со знаком Весы поставить утром на выбор две каши, он останется голодным, потому что не сможет выбрать. Вот это про меня.

— Самый сложный этический вопрос, который вам приходилось решать.

Илья: Стоит ли учить маленького ребенка давать сдачи и отвечать агрессией на агрессию.

С Майклом Джексоном тяжелая ситуация. Что, песни его теперь вдруг плохие стали? Не знаю.

— Вы можете припомнить момент из вашего детства, когда вы сидели и плакали?

Илья: Собака умерла. Он попрощался, ушёл и не вернулся. Я его нашел у озера мертвого. Ещё помню смотрел по телеку «Белый Бим, черное ухо». С тех пор не люблю такие фильмы, в которых безысходно на жалость давят. Ничего, кроме травмы не остаётся.

Айгель: В детстве я всегда плакала, если родители не возвращались домой до ночи. Мобильников не было, только рабочий телефон и если он молчит, ты не можешь узнать, где они. Всегда боялась, что с ними может что-нибудь случиться. Сидела у окошка и плакала.

— Если бы вы могли прямо сейчас получить от судьбы карт-бланш на то, чтобы освоить абсолютно новую область, что бы это было и почему?

Илья: На пианино играть нормально. Типа как Ник Кейв, например. Но уже не дано освоить, у меня моторика медленная. Японский язык хочу выучить в одночасье. Интересна иероглифическая письменность.

Айгель: Всегда мечтала профессионально танцевать, но у меня никогда не хватало терпения учиться. У меня с телом так себе отношения, меня скорее раздражает необходимость с ним возиться. Меня восхищают те, кто полностью контролирует тело и может проживать через него музыку, делать с его помощью красоту.

— Что для вас любовь к Родине?

Илья: Не поддающееся словесному описанию ощущение самоидентификации, связанной с местом и языком.

Айгель: Желание жить на Родине, творить для тех, кто говорит с нами на одном языке, вырос с нами в одной среде, понимает то, о чём мы поём.

Тем, кто связан с текстом, больнее всего эмигрировать.

Если от родной земли я питаюсь, как от страшненькой пожелтевшей розетки на 220В, то в эмиграции заряжалась бы от аккуратненькой современненькой, но «только для бритвы», и отдавать могла бы столько же. Чувство неполноценности существования меня бы там не покидало.

— В каких случаях цензура полезна?

Илья: Не хочется, чтобы ребенок натыкался на порносайты, когда сидит с айпадом. Есть ведь однозначно токсичные для детей информационные среды (но это точно не Хаски, Айспик или мы).

Айгель: Ни в каких. Запреты в искусстве — очень плохо, зато введение возрастных цензов мне кажется удобной вещью. По обложке фильма сразу видишь, что можно вместе с ребёнком смотреть, а что лучше сначала самой посмотреть. Правда, цензы непонятно кто определяет, и с концертами это работает так себе. В Минске на наш концерт поставили ограничение 18+ — непонятно.

— Какие у вас требования к себе?

Илья: Не позволять выпускать сомнительные или слабые вещи.

— Как бы вы хотели умереть?

Илья: Да не хочу я умирать.

Жить интересно, умирать скучно.

В доме в горах Грузии, с видом, было бы норм. Но мысль об этом всерьёз меня смешит.

Айгель: Хочу остаться в уме и увидеть внуков и правнуков. Ещё было бы круто, чтобы до моей смерти придумали чип, который вшивается в тело и, получив информацию о том, что человек умер, уничтожает его странички в соцсетях, электронные архивы и переписки. И если бы тело тоже сразу исчезало — было бы хорошо.

— Прочитайте любимое стихотворение.