Алексей Пивоваров

— На вопросы про личную жизнь: жену, детей и прочее — не отвечаю.

— Почему?

— Не хочу.

— Что за книги на полке?

— Это подарочная полочка, на ней книги, которые мне дарят на съёмках. Тут Кучер, Нина Зверева, а эту даже не помню, кто подарил: очень не люблю личные вещи тащить в офис.

До RTVI собственного кабинета у меня не было, поэтому я всегда воспринимаю офис как нечто временное. Я проектный человек: проект закончился, и жилплощадь сменилась.

Не обживаю рабочее пространство.

Не люблю яркий свет, поэтому приглушаю.

— Какая последняя книга на вас повлияла?

— Это мой нелюбимый вопрос.

Не могу сказать, что я книголюб. В основном читаю англоязычный нон-фикшн. У меня есть любимые магазины в Нью-Йорке и Лондоне: в Нью-Йорке «Barnes & Noble», а в Лондоне «Waterstone’s». Я зависаю там по несколько часов, набираю кучу книг по истории и потом их читаю. Отлично развивает язык.

Люблю книги по истории, особенно европейской. На русском языке почти нет нон-фикшна, изложенного профессиональными историками, но простым языком, для general public. У нас либо научный трактат, написанный академиком для кандидатов наук, в котором ты не разберёшься без Википедии, либо макулатурная беллетристика из серии «как евреи съели Сталина».

У нас нет общепризнанной исторической концепции, с которой все согласны.

У нас страна с непредсказуемым прошлым, о котором постоянно идёт полемика, и это в книжных магазинах отлично отражается. На Западе же есть общее признание верховенства науки, в том числе науки исторической, и того, что с некоторым количеством объективных фактов спорить глупо. На этом построен пласт исторической литературы, написанной неакадемическим языком — от античности до Второй мировой войны. Мой любимый период — крестовые походы и четырнадцатый век.

Фикшн мне читать скучно.

Читаю только то, что нужно прочесть обязательно. Например, «Зулейха открывает глаза» — очень правдоподобная книга, убедительно написанная. Это для меня личная тема, потому что я в своё время фильм про раскулачивание делал.

— История повторяется?

— Не один в один. Если едешь на машине, а над тобой пролетает самолёт, то с точки зрения GPS, вы с самолётом находитесь в одном месте, но в реале не пересекаетесь: он намного выше. Так же с историей: она проходит через одни и те же координаты, но через разные точки.

Один мой приятель-бизнесмен хорошо сказал:

Всё повторяется с поправкой на инфляцию.

Путин — авторитарный и тяготеет к сталинизму, но он не Сталин, он — Сталин с поправкой на инфляцию. Сейчас — репрессии, но это не сталинские репрессии, а сталинские с поправкой на инфляцию. К счастью.

— А жизнь повторяется?

— Жизнь построена как квест. Чтобы выйти на следующий уровень, нужно выполнить задачи предыдущего. Если ты их не выполняешь — в силу лени, страха, отсутствия желания или каких угодно причин, ты будешь топтаться на этом уровне, пока не помрёшь.

Жизнь отличается от квеста тем, что тут нет возможности выйти и попросить на ресепшене, чтобы тебя перевели на другой уровень. Чтобы перейти на следующий уровень, нужно выучить какие-то уроки. Он сложнее, но на нём больше возможностей, и ты сразу это осознаёшь, когда на него переходишь — это очень крутое ощущение.

У меня в этом году начался важный новый уровень: канал «Редакция». Это очень важная для меня история.

Во-первых, мне было не очень просто к этому прийти, хотя идея лежит на поверхности:

Занимайся тем, чем умеешь и что любишь

Если говорить более глобально, в моём представлении тележурналистика в России давно протухла и умерла. Она во всём мире по технологическим причинам, прямо скажем, сильно сдала, а в России добавились ещё и политические.

Мы все сейчас любим рассуждать, что нет профессии, а есть набор компетенций или скиллов. Я похоронил в себе умение быть тележурналистом и решил, что этот набор компетенций мне больше никогда не пригодится. Хотя последние двадцать лет про себя знал, что я — хороший тележурналист.

С приходом YouTube и денег на YouTube оказалось, что покойница жива и моё умение ещё востребовано. Это так прикольно — делать то, что ты умеешь и любишь, для классной аудитории с мгновенной реакцией…

Я переживаю вторую молодость.

Меня начинает просто переть, мне хочется ездить во всякие дыры и летать на ночных самолётах эконом-классом.

В этом, конечно, огромная заслуга технологической революции и YouTube в частности. На YouTube есть запрос на объективистскую журналистику. Раньше она называлась «теле-», а сейчас она, конечно, «видео-». Помню, беседовал с одним очень известным визионером, чьё имя на слуху, и он мне говорил, попивая красное вино: «Да ну! Кому это нахрен нужно на YouTube — все эти ваши журналистские примочки, объективизм, факт-чек? YouTube про другое, там выходи, матерись, чем жёстче, тем лучше, а с журналистикой лучше даже не пробовать туда идти». Он сильно меня демотивировал на какое-то время.

Когда мы запустились, я говорил с Познером и спросил: «Есть ли, как вам кажется, запрос на объективизм у молодых аудиторий?». Познер ответил: «Да. Когда я, человек уже сильно немолодой, выступаю — вижу, в зале очень много людей молодых. Сначала удивлялся, а потом понял — есть запрос на невраньё от уважаемого человека». Владимир Владимирович оказался прав. Это подтверждается цифрами, которые мы видим с нашей «Редакцией». Короче, я прямо воспрял. Это главный экспириенс не только года, но и, наверное, нескольких лет. Это, безусловно, следующий уровень.

— Вы сказали, что считаете себя хорошим тележурналистом. Почему?

— Я примерно знаю себе цену как журналисту.

Я знаю, что я умею, чего не умею.

Сейчас, когда говорят про журналистов, сразу вспоминают уважаемых людей, типа тех, кого ты интервьюировал из Медузы, или Лизу Осетинскую — моего хорошего товарища. Но они все — пишущие журналисты. Все забыли, что журналистика была в видеоформате, и она отличалась от пишущей по многим параметрам.

Тут, надо сказать, большое спасибо Юре Дудю — он показал, что на рынке видеожурналистики есть деньги, аудитория, и нужны не только расследования про очередной дворец друга Путина. Нужен видеосторителлинг, в котором у меня есть большая экспертиза — это же тележурналистика и есть.

Я пришёл на абсолютно новую для себя платформу и в некоторых вопросах себя ощущаю не очень уверенно, но в том, что касается самого контента — разбираюсь очень хорошо, потому что много лет этим не без успеха занимался.

— За кем следите?

— Парфёнов, с которым нас всегда через запятую упоминают;

Шихман;

«Нежный редактор»;

Ксения Анатольевна — в формате YouTube, подчеркну, потому что у Ксении Анатольевны много инкарнаций в этой жизни;

Варламов;

Артемий Лебедев.

Кого забыл?

А, «Ещёнепознер», да.

Слежу за отцами-основателями платформы, потому что они тоже занимаются сторителлингом: Эрик Давидыч, Амиран Сардаров, Николай Соболев.

— Зачем вам «Редакция»?

— Чтобы получать удовольствие.

Если ты работаешь только ради бабок, и они не фантастические — ты занимаешься не тем.

На нашем рынке больших денег, в принципе, нет. То, что ты делаешь, должно тебе приносить удовлетворение, и тележурналистская работа мне всегда его приносила.

— Так удовлетворение или удовольствие?

— Когда ты доволен хорошо сделанной работой, тебе приятно, что ты её сделал качественно — это удовлетворение. Мы сейчас сидим и смотрим, как счётчик просмотров выпуска про рынок порно крутится — тоже удовлетворение. Я доволен, я всё сделал хорошо.

Удовлетворение — про результат. Удовольствие — про процесс.

Я просыпаюсь в чужом городе, и, ещё не проснувшись до конца, думаю: «Где я нахожусь?» Слышу, как за окном ласточки поют, и чувствую дикий кайф.

На моём рынке и в моём возрасте много людей, которые потеряли себя и занимаются хер знает чем, раздувая щёки (или уже не раздувая).

А когда ты делаешь что-то, что важно не только тебе, да ещё и зарабатываешь на этом — это, конечно, мегаудовольствие.

— Вы были близки к тому, чтобы потерять себя?

— Неоднократно.

Это нормальное состояние. Если ты не приходишь регулярно в состояние депрессняка и блуждания в тумане — значит, что-то с тобой не то, значит, надо задать себе вопрос, не превратился ли ты в самовлюблённого кретина, которыми кишат и YouTube, и телеэфир.

Это вообще хорошая метрика — когда у тебя последний раз была тоска и депрессия. Если ты не можешь вспомнить — значит, что-то не так.

У творческих людей депрессия должна случаться регулярно.

— Когда у вас была в последний раз?

— Серьёзная — в конце весны-начале лета. Я довольно тяжело переходил из формата «RTVI» к «RTVI + Редакция». Я же на RTVI команду растил и сильно эмоционально вкладывался. А тут — родился новый проект, я стал всё больше и больше заниматься им, а не RTVI.

Было ощущение расставания с ребёнком, которого ты вырастил и которому уже не нужен, но за которого всё равно переживаешь. Я не до конца понимал, что с «Редакцией» — старое ещё до конца не умерло, новое ещё до конца не родилось. Просыпался в три-четыре утра, и мучали демоны.

— Что за демоны?

— Мои собственные демоны, которые мне говорили, что всё пропало, всё идёт не так, надо немедленно встать и бежать чего-то менять или сдаться и немедленно издохнуть. К счастью, они разбегаются с первыми петухами.

Просто надо глобально понимать, куда идёшь, и иметь стратегию.

У тебя Лиза Осетинская хорошо говорила, что у всех очень много текущих мелких дел, и, когда ты занимаешься ими, на что-то большое и серьёзное времени не остаётся.

Надо устраивать свою жизнь так, чтобы видеть горизонт, а не только ближайший поворот. Это важно.

— А вы видите?

— Да.

Я не буду рассказывать, потому что это связано с чисто профессиональными историями и с дальнейшим развитием жанра видеосторителлинга, которым я сейчас занимаюсь. В разных форматах и на разных платформах.

— Зачем вы всё это делаете?

— Это, как говорят по-английски, combination of both.

Если ты получаешь удовольствие от работы, но она никому не нужна — это бесполезная работа. На YouTube с этим очень объективно и жестоко: ты можешь быть сколько угодно доволен своей работой, но если тебя смотрит триста пятьдесят человек или три тысячи пятьсот человек, или даже тридцать пять тысяч человек — это мало… Если хочешь всерьёз работать на рынке, надо ориентироваться на его лидеров. Смешно на рынке, где есть Дудь, не стремиться к тому, чтобы стабильно собирать миллион. У нас стабильного миллиона пока нет — мы очень сильно зависим от темы. Стабильный миллион — следующий рубеж, к которому мы упорно стремимся, и верю, что придём.

— Это стремление — ради чего?

— Ну, я совру, если скажу, что кто-то в моей профессии не тщеславен. Мы все любим побеждать и страшно не любим проигрывать.

Слушай, я говорю какие-то банальности. Дальше я обязан сказать: «Но без поражений нет побед, и жизнь полосатая, и опыт поражений необходим…», но тогда буду напоминать себе девочку из Инстаграма, которая по своей фоточкой очередной в купальнике размещает цитаты из книги «В мире мудрых мыслей».

Слова все правильные, но в контексте ничего не значат. Они очевидны.

— Когда вы в последний раз проигрывали?

— На прошлой неделе сделали абсолютно провальный выпуск — вторую часть про новых русских бизнесменов. Он тотально провалился, и поделом, потому что я допустил несколько просчётов при планировании и получил закономерный результат.

Когда я работал на телевидении, любой просчёт можно было списать на внешние факторы: хорошая погода, зрители поехали на дачи; канал-конкурент поставил хитовый западный фильм; рейтинг лживый, его купил наш конкурент. А тут ты ничего не скажешь: счётчик YouTube отражает правду и ничего кроме правды. Когда ты видишь, что провалился и облажался — это неприятно.

Тут важно не опустить руки и сказать: «Да, мы облажались, мы неделю живём с тем, что мы облажались. Но следующий выпуск мы сделаем хорошим». Последним выпуском, про порно, мы закрыли тот гештальт. Не потому, что он про порно, а потому, что он хорошо сделан. Там хайповая тема, но летит он не только поэтому.

— Не боитесь, что ваша уверенность в какой-то момент перерастёт в самоуверенность?

— Нет.

Я всё время в себе сомневаюсь.

Я, наверное, только с появлением «Редакции», понял, кем хочу стать, когда вырасту: криэйтором.

Очень смешно смотреть назад и думать: «А в чём тут был вопрос? Ну это же очевидно было!» Такая особенность нашей психики:

когда мы смотрим назад, то все страшно умные, а в моменте самое очевидное решение становится последним, за что берёшься.

Прежде чем запустить «Редакцию», мы, уже её придумав, ушли на «go around», как говорят в авиации. Нас совсем не туда унесло. Я же ещё управляю вертолётом и стал придумывать какое-то интервью в вертолёте. Мы сняли целых три пилота, потратили на это кучу денег, прежде чем поняли, что, формат не летит в буквальном смысле слова. Тогда у меня тоже была страшная депрессия по этому поводу.

— Что значит «страшная депрессия» у Пивоварова?

— В запой не ухожу…

Понимаешь, я неплохо осознаю, что во время депрессии происходит с другими, потому что часто это описываю. Обычно я довольно быстро сам выхожу из депры, концентрируясь на работе, а тут — никак. Когда это понял, то сказал себе: «Понятно. Это случай лёгкой депрессии, надо идти к психоаналитику, чтобы она прописала антидепрессанты». Прихожу, мне говорят: «Вот сейчас мы с вами…», а я отвечаю: «Я всё понимаю, я вам сейчас сам всё расскажу». Психоаналитик обрадовалась, говорит: «О! Вы сэкономили нам кучу времени. Ну, значит, таблеточки вам сейчас пропишем…»

Таблеточки, к слову сказать, никак на меня не подействовали. Я их пропил, а потом сам через какое-то время благополучно себя вытащил, став работать дальше.

Лучшее средство от депрессии — работа.

Говоришь себе: «Заткнись! Хватит ныть, работай», и через какое-то время депрессия проходит.

— Чего вам не хватает сейчас в жизни?

— Стабильности.

Это странно звучит, потому что журналисту чем нестабильнее, тем лучше. Но с точки зрения человека, который отвечает за коллектив, я страшно переживаю: вот у нас здесь не получится, здесь сорвётся, и всё, и я остаюсь без денег. Хотя себе всякий раз говорю:

Деньги — это инструмент.

Я про себя знаю, что мне никогда не дают сильно больше, чем надо. Но и совсем без денег, когда нужно было сделать дело, в которое я верю, никогда не оставался. Для меня деньги — энергия в чистом виде. Я их не умею приумножать, копить, откладывать, но они появляются, когда нужны для чего-то. Каждый раз переживаю: а вдруг сейчас это правило нарушится, и они закончатся? Не хватает чувства материальной подушки безопасности.

Все деньги, которые мы зарабатываем на YouTube, сразу же вкладываем, и зарабатываем меньше, чем надо, чтобы откладывать.

Я сейчас снимал одного чувака, он говорил: «Я занимаюсь вот этим, но мне это не нужно, чтобы стабильно жить. У меня есть пара бизнесов, несколько миллионов я накопил. Не пойдёт — закончу, уеду на Мальдивы, полгодика-годик поживу, подумаю, чего хочу дальше». Вот у меня нет такой возможности.

Я, в некотором смысле, белка в колесе: остановлюсь, и колесо остановится, и свет погаснет, потому что на колесо заведена динамо-машина. Это меня беспокоит.

Общественно-политическая журналистика не состоялась как рынок.

Она перестала развиваться лет двадцать назад, потому что была полностью придавлена понятно чем и понятно кем. Рынки, которые родились одновременно с ней, привели людей к совсем другим материальным вершинам: мои ровесники, которые работают в условном Comedy Club Production или в шоу-бизнесе, в музыке, в индустрии моды — они все, сука, миллионеры, и совершенно заслуженно, потому что это развивалось как рынок.

— Хочется миллион?

— А кому не хочется миллиона?

Всем хочется миллион.

Я хорошо понимаю, что потребности всё равно бегут с опережением: как только заработаю миллион, мне будет казаться, что для счастья нужно два, а с двух буду думать, что десятку бы — и всё, сразу расслабляюсь. Это непрекращающаяся история. Важно понимать, чего я хочу. Не сколько я хочу, а чего.

— Чего?

— Я хочу возможности полгода вообще ничего не делать без понижения уровня жизни. Пока это невозможно.

— Рынок общественно-политической журналистики будет расти?

— Безусловно.

Мы видим, что технология ведёт к диверсификации, к сегментации и к конкуренции.

Что такое рынок? Рынок — конкуренция.

Чем больше предложений, тем больше заработки. Всякая монополия ведёт к деградации: богатеют только те, кто на вершине пирамиды, а остальные — беднеют или живут на приемлемом уровне, установленном руководством пирамиды. Мне хочется работать на конкурентном рынке.

Ты сейчас должен обязательно задать вопрос: «А что будет, если YouTube в России запретят?», на что я тебе отвечу, что поживём — увидим, пусть сначала запретят.

— Кем вы хотели стать в детстве?

— У меня абсолютно японская карьера — по ступенечкам.

У меня не было мечты, а всегда были задачи, которые я довольно успешно решал.

Я довольно рано захотел стать журналистом. Сначала стал издавать семейную газету, потом стал издавать школьную газету, потом стал работать на школьном радио, потом это стало уже FM-радио, потом пошёл на НТВ к Парфёнову.

Если бы не стал журналистом — стал бы экскурсоводом.

Мне приятно людей водить, что-то им рассказывать, и смотреть, как они реагируют. Нравится мне быть проводником.

— Какие у вас требования к самому себе?

— Я стараюсь держать в себе то, что Парфёнов сто лет назад назвал протестантской трудовой этикой.

Если коротко — удовлетворение, которое ты получаешь, и деньги, которые ты зарабатываешь, являются оценкой твоего труда, и эту оценку ты выставляешь себе сам.

Неважно, что говорят люди вокруг.

Можно же сделать продукт, который хайпует и который смотрят миллионы, но который тебя внутренне полностью разрушает — таких примеров миллион вокруг.

Если совсем коротко — не лениться.

Ещё в ранней юности, когда я работал на радио, старший товарищ сказала мне: всё у тебя хорошо, только ты лентяй, и лень твоя всё погубит. К счастью, это стало одним из моих главных страхов. Вроде ничего лень не погубила, хотя я человек ленивый.

Всякий раз, когда я даю лени чуть-чуть поднять голову, она напоминает, что меня погубит.

Одна из причин, по которым провалился прошлый выпуск, была в том, что я кое о чём подумал: «А… Пусть другой сделает, не я». Сразу же получил.

— Какой главный кайф в том, чтобы быть Пивоваровым?

— Ну, это уже какое-то просто «Быть Джоном Малковичем».

Да хер знает.

Чтобы ответить, надо кого-то запустить в мою голову, чтобы он там покопался… Надеюсь, это будет не патологоанатом. Не завтра, по крайней мере.

Следующий выпуск у нас будет про Немцова, и я сейчас смотрю интервью, которое мы делали с Немцовым в рамках проекта «Срок», вижу Бориса Немцова и Сашу Расторгуева, который вместе со мной берет интервью, и понимаю, что оба уже погибли.

На кучу разных мыслей это наводит, начиная от банального «следи за собой, будь осторожен», потому что обоих убили, и заканчивая тем, что каждый день проживаешь как последний. С этой мыслью не надо жить, но она важна, к ней надо периодически возвращаться, как и к депрессии.

— «Следи за собой, будь осторожен» — это про что?

— Во-первых, это про Цоя. Про его песню, которая мне ещё с самой юности нравилась.

Я вообще человек осторожный. Я не революционер. Я не Навальный по духу.

Я смотрю на Алексея или на Илью Яшина, с которым мы как раз недавно общались — бесстрашные люди. В них может многое не нравиться, к ним могут быть какие угодно вопросы и у меня в том числе. Но то, что они смелые, отважные и наплевательски относящиеся к личной безопасности — это круто.

В других больше всего подкупает то, чего нет в тебе.

То, что есть в тебе, в других тебе нравиться не будет, а будет бесить. Если тебя раздражают жадины, значит ты и сам жадина. Потому что если ты человек щедрый и великодушный, тебя какой-то говнюк-жадина удивит, но не заденет всерьёз. А вот если ты сам жадина — ты будешь его ненавидеть.

Я всегда оглядываюсь.

Может быть, так на меня повлияла долгая работа на федеральном канале, может быть, я от природы трусоват. Но я всегда думаю: а может, помягче сказать, не нарываться? Всё-таки люди от меня зависят.

Мы здесь все говорим про ответственность. Но очень часто этот термин служит лукавым эвфемизмом, который прикрывает страх. «Я не буду этого делать, потому что я человек ответственный. Но на самом деле мне просто бздливо»

«Следи за собой, будь осторожен», — это постоянные компромиссы. С одной стороны, я действительно считаю, что бесшабашная смелость — это глупость. Наверное, не надо так говорить, но я считаю, что мой ближайший друг и человек, которому я очень многим в жизни обязан, Саша Расторгуев, не должен был ехать туда, где он погиб. Я считаю, что он принял бесшабашное решение, безответственное по отношению ко всем близким людям, в том числе к тем, которые его очень сильно отговаривали. Это ни в коей мере не оправдывает тех, кто его убил, ни на каплю. Но Саша поступил бесшабашно.

С другой стороны, у нас полно кругом примеров трусости. Мы все, обращая взгляд внутрь себя, найдём кучу примеров, когда мы что-то не сделали, потому что было страшно.

Как писал уважаемый Акунин, путь мудрого мужа, который ведёт себя ответственно, но не трусит, это всегда путь компромисса и какого-то внутреннего кодекса, не сформулированного. Срединный путь между трусостью и безответственной храбростью — это моя история. Хотя, конечно, вероятность струсить всегда выше вероятности оказаться слишком храбрым.

— Когда вы последний раз трусили по-настоящему?

— Это очень личная история. Не скажу.

Я стараюсь, чтобы моя природная осторожность не сказывалась на контенте, который мы делаем.

— Стараетесь или не сказывается?

— Я человек интеллигентный, поэтому говорю: «Мы стараемся», но мне кажется, не сказывается. Мы не трусливые делаем выпуски. Мы, может быть, осторожны, но мы не трусливы.

— Когда вам последний раз было страшно?

— Мы же все, живя в России, в той или иной степени ощущаем страх.

Даже на YouTube, монтируя выпуск, часто думаешь: «Может, выкинуть эту фразу? Кто-то посмотрит, что-то подумает, кому-нибудь позвонит и скажет: а ну-ка давай им устроим…» С одной стороны, это отчасти детский страх, а с другой — они всем нам присущи. Именно поэтому я снимаю шляпу перед отвагой Навального и Яшина, и это им многое прощает в моём внутреннем кодексе.

— Если бы вы могли прямо сейчас получить от судьбы карт-бланш на то, чтобы мгновенно освоить любую новую область, что бы это было?

— Я бы выучил пару языков. Мне этого страшно не хватает.

Я очень жалею, что недостаточно внимания уделял изучению языков, когда было на это время. Я бы очень хотел знать французский, немецкий и испанский. Французский — потому, что мне очень нравится Франция, а во Франции без французского языка мужчине делать вообще нехер. Когда ты женщина, там ещё норм — не сочти это сексистским высказыванием, но так это устроено. А мужчина, который едет по Франции без французского языка — это какой-то чмошник, которому все будут говорить «Eeeh, you have to ask at the hotel».

— Когда я готовился к интервью, многие говорили мне, что вы сексист.

— Я не сексист вообще.

У нас был выпуск про феминизм, и я это очень внятно там разъяснил — я последовательно и, как мне кажется, искренне признаю за людьми право на жёсткий феминизм и на отрицание вообще роли мужчины. Я вообще придерживаюсь мнения, что каждый человек должен жить так, как он хочет, пока не вредит другим людям.

В рамках «Редакции» я стараюсь записывать искренние комментарии: что почувствовал, то и говорю.

Для последнего выпуска, про порно, мы снимали пару порноактёров, его и её. Они вебкамщики, только друг с другом или с девушками. Мужчин они в свою пару не пускают. Они у меня оставили очень сильное ощущение нормальности. Ну, зарабатывают деньги порнухой, ну и хрен с ними, их личное дело.

А вот от порноактрис, которых мы снимали, не было такого ощущения. Ощущение острого сочувствия — да, ощущение эмпатии — да, ощущение неловкости, когда она тебя шутя соблазняет — да. А почему? Потому что какая-то сакральная хрень в этом есть.

Я либеральный человек, всё понимаю про современные ценности, про важность свободы выбора, сам двумя руками за это. Но есть какая-то сакральная хрень в истории про мужчину и женщину. Есть, нравится нам это или не нравится. Я её чувствую.

Я это никому не навязываю — я и сам не образец. Но она, безусловно, существует. Говорить, что её нет просто потому, что традиционная семья отжила свой век, — так же неправильно, как отрицать другие всякие объективные вещи.

Если это сексизм, то я сексист. Но мне кажется, что это не сексизм.

— Насколько для вас важна работа?

— Очень.

Мужчина состоит… Чёрт опять сексизм…

Современный свободный человек, не важно мужчина или женщина, состоит из работы процентов на восемьдесят, а иногда и на сто.

В журналистике работа предоставляет огромное количество возможностей для саморазвития, для роста и для отдыха. Когда ты оказываешься в в Берлине, то ты два дня снимаешь, а на третий тусуешься с друзьями, идёшь в ресторан, просто бродишь по городу. Это отдых внутри работы. Люблю такое.

— Какие черты в себе вы больше всего не любите?

— Я всегда на себя злюсь за вспыльчивость и скоропалительность. Когда знаю, что-то идёт не по-моему, мне обязательно надо сразу ответить. Иногда это портит жизнь. Хотя становлюсь более сдержанным с возрастом.

— «Пивоваров — Парфёнов с учётом инфляции».

— Не новая мысль.

— Как вы к ней относитесь?

— Мне кажется, это неправильно. Я, честно говоря, на этот вопрос отвечаю уже лет двадцать, и сам этот факт говорит о том, что я, наверное, что-то из себя представляю помимо Парфёнова.

У нас есть отличие: Леонид Геннадьевич безусловный гений. Я даже могу объяснить почему. Есть классическое определение гения: талант попадает в мишени, в которые никто попасть не может, а гений — в мишени, которых никто не видит. Леонид Геннадьевич умеет находить цели, о которых даже не подозревал, и идеально их поражать. Так это было последние двадцать лет.

Я считаю себя человеком талантливым.

Воспользуемся цитатой из Конан Дойля, которого мы все читали в детстве и юности. Там есть хорошее определение инспектора, которого Холмс искренне уважал, потому что тот был человеком талантливым, а талант всегда может распознать рядом с собой гения, в то время как посредственность не видит дальше своего носа.

Когда я вижу рядом с собой гениальных людей — а они довольно регулярно встречаются — честно признаю: вот этот чувак может сделать то, чего не могу я.

Гениальность — когда открывается какой-то канальчик и что-то через тебя протекает. Закроется он или останется открытым — это сложный вопрос. Не всегда это от тебя зависит. Иногда вообще не зависит, иногда в большей степени.

— В вас такой канальчик есть?

— На уровне таланта — есть.

Талант можно в себе развить, пестовать и в высших его проявлениях доходить до высокого. Но гениальность — нечто другое. Гениальность приходит не от тебя, не изнутри тебя.

— Какие у вас с религией отношения?

— Никаких.

— Насколько вы тщеславны?

— Ты уже спрашивал.

У меня знаешь, как ещё бывает? Когда собеседник неожиданно замолчал и смотрит на тебя, а ты забыл следующий вопрос. Жуть. Лезть в телефон очень стыдно, а что говорить — не понимаешь. Начинаешь: «Ээээ… А вот ещё…» Задаёшь какую-нибудь хрень, он начинает отвечать, ты понимаешь, что это минут на двадцать, тут же вспоминаешь следующий вопрос и думаешь про себя: бл*дь, идиот-склеротик! Это профессиональная деформация, я тебя понимаю.

— Что важнее: милосердие или справедливость?

— Тебя сносит в уже упомянутую книгу «В мире мудрых мыслей», которую обычно в туалетах располагают.

Конечно, по логике развития беседы я должен ответить «милосердие». Мы же играем в «Кто хочет стать миллионером». Ещё должны быть два варианта, чтобы было четыре

Дальше — диалог Пивоварова с самим собой:

— Я выбираю милосердие.

— Это ваш окончательный ответ?.. Правильно! Милосердие! Следующий вопрос…

— Что вы хотите оставить после себя?

— У тебя Сапрыкин так умно ответил на этот вопрос, что мне неловко что-то добавлять.

Если по-честному, я никогда про это не думаю.

Нефиг думать про загробную жизнь. Она обо мне и себе сама позаботится.

— Сильно ли на вас влияет чужое мнение?

— Да. Иногда слишком сильно.

Это мешает, особенно если я к человеку хорошо отношусь: он может сказать какую-нибудь глупость, а я из-за этой глупости буду бродить по буеракам.

Собственно, одна из причин, по которой я не стал заниматься «Редакцией» сразу, а пошёл на go around, заключалась в том, что я ужинал с одним своим старым хорошим знакомым, который мне сказал: «Лёша, только не журналистика. Ни в коем случае не журналистика. Ты что, с ума сошёл? Какая журналистика в две тысячи восемнадцатом — тогда — году?».

Прошло девять-десять месяцев, я сделал «Редакцию» и думаю про себя: «Ну ты и мудак. Что ты слушаешь других? Сделай и посмотришь».

Не надо слушать других. Надо делать то, что считаешь правильным.

Но это очень сложно. Легче сказать, чем сделать.

— У вас есть образ прекрасной России будущего?

— Я очень люблю это словосочетание. Обычно мы тут обсуждаем, сколько у нас будет просмотров в прекрасной России будущего. Но слова «прекрасная» и «будущее» — слишком лукавые и коварные.

Очень давняя и очень банальная мысль: нельзя жить в будущем.

Когда ты живёшь в будущем и строишь свою повседневную жизнь по тому, что в будущем всё будет прекрасно, — это странно и нелогично.

Во-первых, до этого будущего ты можешь попросту не дожить. Во-вторых, когда оно, предполагаемое, случится, оно с вероятностью сто процентов окажется совсем не таким, каким ты его ждёшь. Ты точно не будешь в моменте сидеть и думать: «Вот оно, прекрасное будущее, настало», потому что оно будет уже настоящим. А настоящее, как правило, не такое прекрасное.

«Смотри без суеты вперёд. Назад без ужаса смотри. Будь прям и горд, раздроблен изнутри, на ощупь твёрд»

Вот идеальная формулировка. Я лучше не скажу, чем Иосиф Александрович.

— Какой был самый сложный этический вопрос, который приходилось решать за время существования «Редакции»?

— Дай подумать.

Наверное, не было таких уж прямо неразрешимо сложных, чтобы мы сидели и думали. Периодически, мы понимаем, что герой что-то сказал и если вырвать это из контекста — высказывание усложнит ему и без того непростую жизнь…

Мне не хочется, чтобы хороший человек страдал из-за того, что я из соображений хайпа оставил его цитату.

Помню, один человек разоткровенничался настолько, что я, будучи опытным контент-мейкером, точно понимал, что если мы это опубликуем — у человека будут проблемы. Я с ним сел: «Слушай, давай вот это мы брать не будем, потому что…» Он мне ответил: «Да, слушай, не надо. Это я что-то наговорил…» Конечно, это было о политике. Я не хочу быть посредником в таких ситуациях. «Пусть зло торжествует, но не через меня».

Ещё как-то один очень известный человек нам дал яркое интервью, а потом у него заметно улучшились жизненные обстоятельства — его позвали на работу в корпорацию. Он позвонил мне и сказал: «А можно чтобы жести не было? У меня только жизнь наладилась». Поскольку я сам был в такой ситуации, я посмотрел его интервью, перезвонил и сказал: «Ничего брать из интервью не будем». Он даже расстроился, но я его понимаю.

— Что для вас любовь к Родине?

— Очень интимное чувство, о котором не говорят. Оно сродни отношениям с женщиной. Если ты не эксгибиционист — а я не он — не будешь это обсуждать. Но это, безусловно, очень сильное чувство. Я это понял, когда делал фильмы про войну.

Я про себя понимаю, что точно никуда не уеду.

Наверное, я мог бы сбежать в критических обстоятельствах. Но поскольку посмотрел в последние годы на иммигрантскую жизнь — не уеду, тут хочу. Это вовсе не значит, что я буду сильно возражать, если, например, мой сын в какой-то момент захочет переехать. Сейчас границы-то нет.

Когда ты ездишь в провинциальные дыры и общаешься с местными людьми, — чувствуешь жгучий стыд за то, что ты живешь хорошо, а они живут так, и это общая страна. Это не интеллигентское «Мы должны чем-то помочь своему народу». Это просто чувство стыда, что у меня тут насрано.

Прилетаешь в Шереметьево, входишь в старый терминал F, чувствуешь его запах, смотришь на угрюмые рожи пограничников, которые тебя там встречают — и прямо кайф. Думаешь: «Блин, пограничники меня совсем не рады видеть. А я чего так радуюсь? Потому что Родина». Меня многие за это захейтят, но это так работает.

— Что вы о самом себе думаете?

Сейчас, в финале, я должен сказать что-то проникновенное. Что-то типа «я понимаю, что местами я жесток и несправедлив с людьми, но вообще я хороший парень. И люди во мне это ценят».

Наверное, кстати, это так и есть. Но мне кажется, это какая-то херь.

Я неплохой парень, но мне от этого совершенно не легче и не веселее, хотя и не хуже.

Я сильно сомневаюсь, что все твои многочисленные читатели читают интервью от и до. У нас на YouTube есть хороший показатель, который все страшно прячут из блогеров — процент досмотров. Сколько процентов досмотрели до конца.

— У меня процентов сорок дочитываний.

— На YouTube это — хороший показатель. От тридцати до пятидесяти — прям за*бись, как говорит Дудь.

Я, кстати, хотел бы, честно говоря, посмотреть на досмотры длинных работ Юрия, двух- или трехчасовых. Понимаю, что это такая внутренняя, интимная статистика, и не то чтобы требую публиковать, но хотел бы посмотреть.

Так вот, читатель, который дочитает это интервью, что-то, наверное, про меня решит, и это будет релевантно. А то, что я сам про себя скажу, — фигня.

— Как бы вы хотели умереть?

— Ждал этого вопроса.

Не как у Гумилёва:

«И умру я не на постели, При нотариусе и враче, А в какой-нибудь дикой щели, Утонувшей в густом плюще».

Скорее как в другой знаменитой цитате: «…Умирающий в штатской белой кровати? Полный провал». Думаю, это всё-таки больше про меня.

Короче, хотел бы во сне.

— А хотели бы не умирать?

— Нет, это последнее, чего я бы хотел.

У меня есть хороший секрет вечной молодости в профессии. Когда мне было двадцать пять, у меня была команда двадцать три — двадцать пять. Когда мне было тридцать пять, у меня была команда двадцать три — двадцать пять. Сейчас мне сорок пять, и у меня опять команда двадцать три — двадцать пять. В этом большой кайф. Ты пьёшь из молодых сок, впитываешь их энергию, а они от тебя много чего узнают. Если есть эликсир молодости — он вот в этом. С другой стороны, это конечная история.

Если представить, что мы живём вечно — в какой-то момент захочется себя убить.

Это будет невозможно: опять он пришёл, опять он про эти банальности. Я же знаю, что с ним будет через десять лет, как он будет мрачнеть, дряхлеть и наконец в своей постели…

Ты присылаешь текст перед публикацией? Пришли, если не сложно, а то вдруг я что-то такое сказал, что нанесёт вред другим людям. Обещаю не исправлять по смыслу.

Расшифровка интервью с Алексеем Пивоваровым

Интервью с Алексеем Пивоваровым после моей редактуры

Интервью с Алексеем Пивоваровым после согласования с ним