Витя Лягушкин

— Расскажите про последнюю книгу, которая на вас повлияла.

— Это в твоём возрасте книги влияют, а в моём — ими наслаждаются.

— Кем вы хотели стать в детстве?

— В детстве хотел стать военным, поскольку из семьи военных. Где-то лет с восемнадцати никем не хочу стать. Это не моя концепция.

Я — как говно, плыву по течению.

— Чего вам не хватает в жизни?

Я прожил довольно-таки забавную жизнь и продолжаю её жить. Глобально — всего хватает. Локально — не хватает возможностей. Я бы, например, хотел арендовать атомный ледокол и поплыть на Северный полюс снимать. Но, к сожалению, у меня нет возможности.

Полюс — очень интересный регион. Он тает, исчезают льды, меняется жизнь животных. Её надо фиксировать. Это важно для людей — фиксировать изменяющийся мир.

Мне все говорили «ты должен». Я вырос в советское время, когда был определённый стереотип жизни советского человека. Мне в нём было некомфортно жить. Когда тебя несёт течение, довольно глупо грести ластами в обратную сторону или пытаться вбок.

Работа фотографа — фиксировать. Как у диктофона.

Времени часто не хватает. С возрастом не хватает времени всё больше и больше.

— Как справляетесь?

— Пытаюсь меньше работать. Если ты всё время в запарке, куда-то бежишь, то всё равно ничего не успеваешь и от этого нервничаешь.

У меня был очень долгий нон-стоп. Мне хочется его наконец-то закончить и отдохнуть. Я начал нон-стоп в августе восемнадцатого года, закончится он где-то двадцать третьего июля. Проведём курс, сделаем ещё одну поездку небольшую, после этого вернусь в Москву и месяц буду свободен. С нетерпением жду.

— На вас сильно влияет чужое мнение?

— Сложный вопрос. Оно влияет, когда ты не уверен в том, что ты делаешь. А я уверен в том, что делаю.

Мне, конечно, важно, что пишут фанаты, и что они лайкают, но в общем — я много лет выдаю достаточно стабильные результаты и получаю достаточно стабильный отклик из окружающего мира.

Это как «сильно ли тебе мешает твоё сердце?». Пока оно работает нормально — оно не мешает. А когда оно работает ненормально — тогда начинает мешать. У меня сердце работает нормально.

— А когда всё идёт ровно — не значит, что вязнешь в трясине?

— Значит. Но ты чего-то пытаешься время от времени делать, производишь какие-то всплески.

— Вы говорите, что у вас есть уверенность в том, что вы делаете, но при этом «несёт по течению». Как это сочетается?

— Есть люди, которые мечтают быть фотографами. Они покупают фотоаппарат, ездят в поездки, всё фотографируют. Мне это даже в дурном сне не приснилось бы. У меня нет цели стать подводным фотографом. Никогда не было.

Мне прикольно быть подводным фотографом.

Обычно то, что мне прикольно, нравится людям, поэтому есть фидбэк, и нравится журналам, поэтому есть деньги.

— Есть критерии прикольности?

— Мне прикольно.

Я снимаю в пещерах и под водой. Это два разных жанра. У каждого фотографа есть специализация. Я снимаю научпоп, как люди что-то исследуют, экологию и когда где-то что-то происходит нехорошее. Ещё снимаю в небольшом количестве арт для себя, потому что могу его снимать.

Нужно снимать то, что никто не снимал.

Бессмысленно снимать то, что все снимают. Это никому не нужно. Пережёванная котлета не вкуснее в два раза потому, что её пережевали и переварили. Наоборот.

Есть формальные критерии оценки проектов:

Первый: я ищу темы, которые никто никогда не снимал. Сейчас снимаю пещеру Оптимистическая, это самая длинная пещера континента. В ней не работал ни один фотограф — надо придумать, как её снять.

Второй: за любым проектом должна быть интересная история, которая будоражит и возбуждает умы людей. Поэтому я хожу и рассказываю всякие дурацкие истории про свои нынешние или будущие проекты. Если я вижу, что массово людям это интересно, это их заводит, тогда начинаю думать о том, как это снимать.

Бонусный критерий: надо попытаться снять новым способом, как никто раньше не снимал.

Я считаю, что люди должны узнавать что-то новое, чтобы расширять своё представление об окружающем мире, чтобы их жизнь была богаче и наполненнее.

Чем больше люди знают — тем интереснее они живут.

Поскольку я имею возможность бывать в местах, где большинство бывать не могут — стараюсь оттуда приносить истории, которые они иначе никогда не узнают. А так узнают, их жизнь станет лучше, насыщеннее и интереснее.

— Что для вас «спад»?

— Ты делаешь, а оно какое-то неинтересное.

Делаешь и понимаешь, что это не так интересно людям, как тебе казалось.

— И?

— Снимаю следующие истории.

Были совершенно пустые истории, которые мне было интересно снимать. Например, с нулевым результатом прошёл Байкал. Мы делали серию экологических материалов про то, что Байкал умирает. Это не нашло интереса нигде, хотя публикации были, но в Байкале ничего не поменялось. Это плохо. Это моя недоработка.

К счастью, таких материалов мало. В основном, они связаны с заказами.

— У вас нет разного отношения к тому, что вы для себя снимаете, и к тому, что снимаете для заказов?

— Отношусь я к обоим типам материалов, наверное, одинаково. То, что мне вообще не интересно — не снимаю. Ни за деньги, никак — просто потому что это неинтересно.

Жизнь надо тратить на то, что интересно.

— Что вы ощущаете, когда снимаете?

— Ожидание чуда.

В голове есть картинка и ты пытаешься её совместить с тем, что видишь в видоискателе. Довольно часто это удаётся, тогда это, типа, очень круто. Типа, инсайт, типа, радость, типа, счастье.

— Что вы хотите оставить после себя в жизни?

— Истории.

Ещё очень хотел бы вырастить хорошую яблоню, которая бы долго росла. Увы, из-за поездок у меня плохо со временем. Я довольно много яблонь посадил, но они болеют и умирают.

Понимаешь, фотограф снимает до тех пор, пока ему и окружающим прикольно. Как только мне станет не прикольно — я перестану.

Я знаю много фотографов, которые разучились снимать. Самое неприятное — когда эти несчастные, переставшие снимать, пытаются вызвать такой же отклик своими работами, как тогда, когда они умели это делать.

Творческого маразма не хотелось бы.

— Какие сны вам снятся?

— Странные.

Например, за меня вышла замуж нынешняя жена, потому что я рассказал ей свой сон, в котором жил в семье каннибалов. Они разделали человека и сварили, а к ним нагрянула полиция. Они мне бросили большую берцовую кость. Я утащил её под лестницу и очень переживал во сне, что меня сейчас найдут полицейские с этой берцовой костью и тоже посадят как каннибала, хотя я — такса.

— Когда вам в последний раз было по-настоящему страшно?

— Если ты про подводную часть, то это всё равно что спрашивать строителя, когда ему было страшно на стройке. Для меня это работа. У меня есть определённые технологии, которые позволяют минимизировать риски. Я не боюсь. Страх — не то чувство, которое у меня доминирует.

Страх был давно, когда дрался в молодости. В моей молодости дрались, потому что дрались. У молодых людей высокий уровень тестостерона, который заставляет драться. Я был тогда такой же, как сейчас по размерам.

«Завалить шкаф» было милым занятием.

— Заваливал кто-то?

— По-разному. Были реванши.

Это достаточно длинный период с пятнадцати до двадцати. Время такое — рокеры, металлисты…

Я был металлистом. Играл в группе «Металлический жук». Мне нравился антураж. А в музыке бесталанен — не слышу музыку, не умею сочинять её в голове.

— А чем привлекал антураж?

— Девушки, гитара, концерты.

— Есть какая-то фотография, которую вы иногда видите, но её никак не получается снять?

— Нет. Я хороший фотограф в техническом смысле.

— Когда вы в последний раз делали то, что вам не хочется?

— В марте.

Меня попросили снять выставку для компании «Мазда». Я её снял, а мне не хотелось. Попросили люди, которым не мог отказать. Но это был короткий промежуток. Стерпел.

— Какие черты в себе вы больше всего не любите?

— Я, наверное, пойду покурю и подумаю. Как-то не задумывался.

Курит две минуты.

Ты знаешь, «не люблю» — неправильное слово. В ходе длинной жизни люди либо кончают жизнь самоубийством, либо привыкают к себе.

К пятидесяти всё устаканивается.

Виктору — 48

— У вас когда-нибудь были мысли о самоубийстве?

— Ты спрашиваешь про вещи, которые со мной происходили очень давно.

Я вообще не верил в жизнь после тридцати трёх. Но выяснилось, что даже пятьдесят существует.

— Тридцать три потому, что возраст Христа?

— Нет, без всякой привязки к Христу. Просто думал, что тридцать — и хватит. Сколько можно?

Умрёшь столько жить.

Наверное, то, что мне неудобно в себе — я не люблю людей. Они меня раздражают.

— Почему?

— Это, по-моему, очевидно. Люди раздражают. Они чего-то от тебя всегда хотят, с ними надо общаться. Это не очень.

Я раздражительный сильно.

Ору.

— На себя или на людей?

— На людей.

Очень сильно орал в прошлом году осенью. Мы погружались на Белом море. Матрос, который нас сопровождал на катере решил половить рыбу. А мы снимали подводного художника. Этот матрос зацепил картину блесной, решил, что поймал большую рыбу и начал тянуть.

Это очень опасная ситуация, потому что он мог зацепить не картину, а кого-то из нас. Как минимум — мог порвать сухой костюм — тогда это было бы небольшой проблемой. А мог бы зацепить за лицо — тогда это было бы большой проблемой, потому что человек мог бы утонуть.

Я несколько дней громко орал на него и на его начальство.

— Что произошло с матросом?

— Я его не видел больше, не знаю. Наверное, ему что-то рассказали. С другой стороны, если у него мозга нет — не появится же.

— В чём для вас смысл жизни?

— Ой, слушай!

Надо делать то, что прикольно.

Я долго пытался быть социально успешным, вёл бизнес. Несмотря на то, что оно сложилось в копилку общего опыта — это были худшие годы. Бессмысленные.

— Почему бессмысленные?

— Они были осмысленные, но неприятные.

Выяснилось, что бизнес заключается в работе с деньгами. Совершенно неважно, о чём он. Ты можешь торговать колготками, а можешь делать глянцевый журнал — это совершенно одинаковые занятия.

Бизнес — не моё. Мне неприятно. Ты занимаешься тем, что уговариваешь людей всё время что-то делать. Люди вроде хотят, но чуть меньше, чем надо.

Выбиваешь долги из тех, кто должен, стараешься не отдавать долги тем, кому должен.

Это основная работа. Ты должен улыбаться, когда ты не хочешь улыбаться. Ты должен быть радостным и вежливым, потому что они клиенты и платят деньги.

В общем, это всё нафиг не надо. Я когда не хочу общаться — я выключаю телефон, и не общаюсь. А там ты не можешь не общаться — у тебя бизнес.

— На сколько отключаете?

— Обычно не намного. Слава Богу, мне не досаждают. Хотя, был период, когда это было прям круглосуточно. Звонили по любому поводу — словно я какая-то справочная. Поменял номер, обрубил все связи и стало немножко легче.

Я сначала был художником, рисовал. Потом стал работать дизайнером в журналах, потому что это давало стабильную заработную плату. Было проще жить, но стал меньше видеть картины. Потом открыл бюро, которое оказывало услуги журналам, стал делать много журналов. Потом появилось маркетинговое агентство, рекламное агентство, фотостудия… Потом я всё это героически закрыл — понял, что больше не хочу этим заниматься. Это был две тысячи шестой год. Оставил себе два журнала для денег.

В две тысячи девятом решил, что пора заканчивать со всем — уехал в деревню и стал доживать там свой век. У меня есть дом в деревне, где нет мобильной связи. Он находится в лесу, там ничего вообще нет.

Я решил, что жизнь кончена.

В две тысячи десятом получился первый проект «Ординская пещера. Познание». Он стал настолько известным, что я превратился в профессионального фотографа.

— Расскажите про период жизни в деревне.

— Я жил в деревне с таксой. Читал книжки, гулял, ничего не делал.

— А почему согласились на проект?

— Я не согласился. Я вдруг для себя сформулировал, что мне это нужно сделать.

Мы погружались в Ординскую пещеру, она очень красивая. Я в какой-то момент понял, что мне жалко людей, которые никогда не увидят эту красоту. А её очень сложно сфотографировать, потому что сложно погружаться.

Мы сделали книжку, сделали выставку, которая объехала весь мир, фотографии напечатали все журналы. Я понял, что мне интересно снимать. Будет неинтересно — перестану, уеду в деревню.

— За девять лет не было ощущения, что неинтересно?

— Я начал залипать в Грузии в две тысячи семнадцатом году. Мы мало снимали, в основном делали локальные проекты. Мне это скучно, хочется движухи. Мы переехали, начали активную движуху.

— Насколько вы тщеславны?

— Конечно, тщеславен. Как без этого?

Меня расстраивает непризнание.

Я — умеренный наркоман в смысле тщеславия.

Не знаю людей, которым было бы всё равно. Но, наверное, может быть, такие существуют.

Бывают люди, которые спокойно к этому относятся. Бывают те, которым нужно болезненное подтверждение. Я посередине где-то.

Мой коллега получил признание заслуг королевского двора. Мы с ним занимаемся приблизительно одним и тем же, но он получает признание королевской семьи Англии, а я при тех же заслугах — не получаю.

В Англии мне оно не полагается, а здесь его не случилось. Это не может не расстраивать. По идее, надо было бы к этому спокойнее относиться, и делать то, что делаешь. Но я расстраиваюсь.

Всегда хочется чуть-чуть больше.

Если бы я жил в другой стране — у меня было бы больше всяких бонусов и плюшек.

— А переехать не думали?

— Много об этом думал и думаю. Может быть, этим и закончится.

— Куда?

В Грузию, например. Мы там много жили. Хорошо отношусь к этой стране.

Можем переехать в Украину.

Я как фотограф National Geographic могу жить в любой стране, где есть National Geographic. Много-много стран, где нет хороших фотографов моей тематики.

Можно в Испанию переехать. Там много пещер и мало фотографов. А испанский National Geographic — очень сильный, и у них много денег.

Мы переезжали в Грузию, когда был четырнадцатый год — нам здесь стало тяжело. Там удобно — есть море и пещеры. Переезд в другую страну = очень много усилий. Очень много сил приходится тратить на то, что здесь достигается гораздо легче.

— Например?

— Нужно объяснить обществу и правящей верхушке важность того, чем ты занимаешься. Это требует определённых усилий. У меня ушло два года, прежде чем я получил мобильные телефоны министра по туризму и министра природных ресурсов и мог им в любой момент позвонить, сказать, что мне нужно что-то для проектов.

— А им зачем вас поддерживать?

— По-разному.

Есть люди вообще за движуху (типа как дельфины).

А есть люди, которые понимают важность того, что мы делаем. В Грузии это легко работает. До четырнадцатого года работало и в России. Сейчас — хуже гораздо.

Вертикаль власти больше заточена на воровство и прикрывание собственной жопы, чем на делание чего-то позитивного.

К счастью, есть другие каналы — бизнесовые. Поскольку в России я всех знаю и все меня знают, то здесь можно решать проблемы самыми разными способами.

Для одной съёмки мне нужна была помощь. Я позвонил и встретился с мэром одного города. Объяснил ему, что мне важно. Он проникся этим, позвонил в рыболовецкую контору, которая владела судами, попросил их слёзно ловить рыбу, и отпускать обратно в море. Несколько дней корабль ловил рыбу и выпускал обратно в море, потому что мне это нужно было для съёмки.

Люди — добрые и хорошие.

Если ты можешь внятно объяснить ценность того, что ты делаешь и зачем это нужно, то они обычно идут навстречу. Я из этого исхожу, это работает.

— За что вам больше всего стыдно?

— За то, что в восьмом классе я, когда фотографировался с девочкой Ларисой, стал впереди неё. Это самый стыдный поступок в моей жизни. Я был выше, больше и встал перед ней.

Нашёл её лет десять назад в «ВКонтакте». Она живёт в Италии, замужем за итальянцем, счастлива.

— Что вами вообще движет в жизни?

— Чувство восторга.

Фотограф должен снимать своё отношение к чему-то.

Мы должны передать людям (пофиг, что там изображено на фотографии) восторг, который испытываем. Должна быть эмоция, которую ты хочешь передать.

— Часто ли вы ошибаетесь в своих словах, выводах?

— Да. Всегда извиняюсь и прошу прощения.

— Даже, если вы не виноваты?

— Да. Мне не сложно, а человеку — приятно.

В последний раз, не помню, за что, наорал на модель в последнюю поездку, в «Оптимистическую». Извинялся.

— Вы когда-нибудь ощущали себя бессильным?

— Нет. У меня хороший уровень осознанности чаще всего.

Я стараюсь держать всё под контролем. Это даёт ощущение возможностей.

— При том, что несёт по течению?

— Это просто разные плоскости.

Здесь про то, что «а что, если ядерная война?». Я знаю, что буду делать, если будет ядерная война.

У меня есть дом в деревне, про который никто не знает, c оружием, едой и сигаретами.

Он достаточно далеко от Москвы — могу уехать туда. Есть такие же нычки в разных странах. Могу уехать в Оптимистическую пещеру, и сидеть там очень долго. У меня там тоже схроны.

Я очень сильно размазан по пространству.

У меня много мест, где я живу. Помимо квартиры в Москве, есть квартира в Киеве, квартира в Тбилиси, дома в деревнях в разных странах. Я там время от времени бываю. Плюс есть друзья, у которых такие же нычки.

Это началось после четырнадцатого года, когда стало здесь небезопасно.

— Почему вы могли бы уехать из России?

— Здесь нет того признания, на которое я рассчитываю.

Наверное, ещё один виток градуса этой ненависти — и уеду.

Проблема в том, что у меня основной бизнес — съёмка в России, а потом продажа этого за рубеж. Мне здесь выгодно находиться. Я являюсь амбассадором «Никон» на территории СНГ, в основном в России. У меня здесь есть мероприятия, в которых я должен участвовать. Для меня отъезд от России связан с серьёзными финансовыми потерями. Поэтому я этот момент оттягиваю до последнего. Хотя то, что происходит здесь — мне не нравится. В России становится с каждым годом хуже. Потихоньку создаётся фашистское государство. Когда меня переклинит — не знаю.

— Что для вас любовь к Родине?

— У меня с этим сложно.

Я родился в Москве, вырос в Чехословакии, вернулся в Москву уже взрослый в шестнадцать лет.

Хотел даже сделать проект «Люди без Родины». Я знаю людей, которые, как и я, выросли в местах, которые исчезли.

Я вырос в месте, которое называлось «Божий Дар». Оно мне до сих пор снится. Это тридцать километров от Праги. В две тысячи пятнадцатом году решил сюда съездить, чтобы посмотреть — всё разрушено.

У меня есть друзья, которые родились, выросли, состарились, уже у них родились дети и внуки и всё это происходило в одном дворе. А у меня ничего этого нет. Я иногда им завидую. Это даёт какое-то основание в жизни, а я — космополит без фундамента. Мало об этом думаю, потому что много работаю.

— О чём вы мечтаете?

Чтобы закончился этот курс в Геленджике и я уехал в деревню отдыхать.

Я буду гулять, ухаживать за яблонями, которые там остались, и мне будет хорошо. Ещё мне надо заготовить дров, потому что они заканчиваются.

— Какой главный кайф в том, чтобы быть Лягушкиным?

— Главный кайф?

Я пойду покурю и подумаю.

Курит две минуты.

Дело в том, что моя жизнь — мечта для большинства людей. Но на самом деле она никакой мечтой не является. Здесь есть большой парадокс, который людьми не осознаётся. Они сидят в душных офисах, а раз в год выезжают на Сейшелы и получают заряд положительных эмоций на весь год. Им кажется, что Сейшелы — это очень весело и охрененно. А когда ты двадцать четыре раза летаешь на Сейшелы — ты мечтаешь о том, чтобы сесть в офисе и посидеть там на жопе.

Самый большой недостаток моей работы — поездки.

Очень много времени проводишь не дома. Ты вот любишь кататься на самокате, а если бы ты был фотографом National Geographic, то не мог бы кататься на самокате, потому что негде. Потому что, сука, десять месяцев проводишь на Белом море.

У меня нет велосипеда. Я мечтал бы иметь велосипед, но не могу с собой его возить. У меня есть очень хороший матрас, на котором я очень люблю спать, но не могу возить его с собой и сплю чёрти где.

Кайф — возможность сказать любому: «Я не буду это снимать, потому что не хочу этим заниматься» и не заниматься.

Я могу заниматься только тем, что мне интересно.

В National Geographic нет штатных фотографов. От них отказались в восемьдесят четвёртом году, потому что как только человек получал договор и становился фотографом — он переставал снимать. Он ходил и читал лекции по десять тысяч долларов.

Мы все находимся вне штата, делаем свои проекты, предлагаем редакции, они выбирают. У них есть собственные проекты, которые делает редакция, под них она выбирает фотографов. У меня было несколько таких контрактов — это самые неудачные съёмки, которые я делал. На них от тебя ничего не зависит, ты ничего не можешь, и работаешь просто, как фотограф, а не как создатель.

Мы пишем питчи, отсылаем в редакцию, они нам говорят: «Интересно, мы можем выделить столько-то денег на создание этого безобразия». Мы говорим: «А нам нужно больше». Потом они у нас покупают.

— Когда вы в последний раз плакали?

— Когда умерла такса. От этого все плачут.

— Почему такая майка?

— Тотемная майка.

Меня Лягушкин зовут. Мне все дарят лягушек, майки с лягушками, делают лягушек, рисуют лягушек. Это, типа, фишка. Веселее жить так. Смешно, когда вокруг тебя лягушки.

— Сами себя ощущаете лягушкой?

— Почти постоянно.

Давай я тебе открою секрет. У меня вообще другая фамилия. Лягушкин — это вымышленный персонаж, которого я придумал в девяносто третьем году.

Я придумал такого художника, которого зовут Витя Лягушкин. Он примитивист.

Лягушкин занимается всякой хернёй.

В какой-то момент я понял, что Витей Лягушкиным удобнее быть, чем мною, потому что это смешнее. За многие годы я им стал. Это отдельная субличность, значительная часть меня. Она более экспрессивная, более открытая, более выраженный сангвиник.

— А в паспорте какая фамилия?

— Другая.

— Вы её специально не говорите?

— На всякий случай. Люди — странные, многим из них я не доверяю.

— Не боитесь потерять себя?

— Я себя уже потерял. Но мне вполне комфортно.

— Какие у вас принципы в воспитании детей?

— У меня нет детей, и я их боюсь. Они непонятные.

— Самый сложный этический вопрос, который вам приходилось решать?

— Послать кого-то на ху й или не послать.

Я обычно у жены спрашиваю. Она говорит: «Пошли его на ху й» и я его посылаю на ху й. Или не посылаю на ху й, тогда извиняюсь.

— Что чаще?

— Чаще шлю.

— Какие у вас требования к самому себе?

— Надо стараться быть внимательнее к окружающим.

Это проблема: когда всё вокруг вращается вокруг тебя, то ты начинаешь забывать, что есть жена, друзья, родственники и у них свои потребности. Это основное.

— Можете припомнить момент из детства, когда вы сидели и плакали?

— Детство — это, между прочим, очень давно.

Плакал, когда усыпили кошку Марусю. У меня была кошка, которая поцарапала соседского ребёнка, и по требованию соседей родители её усыпили. Мне было жалко.

— Что важнее — милосердие или справедливость?

— Милосердие.

Справедливость может быть жестокой, а милосердие не может быть.

— Как бы вы хотели умереть?

— На работе, но, к сожалению, там смерть очень неприятная. Захлебнуться — не очень приятно, мозг ещё какое-то живёт…

— Верите в Бога?

— Нет.

Верю, что у великих пещер есть духи и они с нами общаются. Это не вопрос веры — это вопрос опыта, который у всех спелеологов присутствует.

Например, мы сейчас снимаем в пещере Оптимистической. Её духа зовут Маяка. Она выглядит, как размазанное белое пятно, которое бродит по пещере. Очень не любит, когда что-то выносят из пещеры и очень любит, когда ей приносят вещи. Я ей оставляю штативы, стойки, зонтики — то, что не покроется плесенью.

P. S