Глеб Прозоров

Генеральный директор «Ведомостей»

— Расскажите про скульптуру.

— Недавно было двадцатилетие «Ведомостей» и мне её подарила Саша Болдырева, директор «Форума доноров». Причём, предполагается, что это Остап Бендер. Почему Остап, и почему он держит «Ведомости» — не знаю.

— Вы запустили недавно новый сайт. Почему решили уйти от старого привычного дизайна, который был визитной карточкой «Ведомостей»?

— Дизайн в подобных вещах — вещь вторичная. Первичной является архитектура. Архитектура — вещь стареющая, может быть, быстрее всего в интернете, поэтому было ощущение, что сайт становится всё более и более архаичным и не справляется с задачами, которые он должен решать

Прежде всего это связано с монетизацией, как ни цинично это звучит. Да, это во многом удобство пользователя. Да, это удобная навигация. Да, это наполнение информационное. Но за всем стоит тень денежного знака.

Может быть, мы даже опоздали немножко. Но, знаете:

нет ни одного проекта запуска или перезапуска, который бы состоялся тогда, когда запланировано.

Когда я говорю, что мы опоздали — опоздали по сравнению с развитием технологий и с решением наших задач.

— И чего делать?

— Навёрстывать. Интенсивно навёрстывать.

— Не боитесь оттока читателей после нового дизайна?

— Это всегдашняя боязнь абсолютно всех онлайн-издателей и совершенно предсказуемая вещь. После любого перезапуска у любого издания трафик падает. Потом, как правило, восстанавливается. Обязательно будет часть читателей, которые будут ворчать, что старый дизайн был лучше, но это вкусовщина. Скорее всего, они привыкнут. Короче, обычная онлайн-жизнь.

— Насчёт онлайн-жизни. У вас есть аккаунт в Facebook, но вы туда ничего не постите.

Я не испытываю потребности в подобном самовыражении. У меня возможности для самовыражения помимо Facebook — сколько хочешь. Делать это ещё и публично я совершенно не готов. У меня довольно скептическое отношение к активности в соцсетях. Если уж и пользоваться этим, то дозированно и по очень серьёзным поводам. Иначе ценность девальвируется. Когда постоянно люди постят всякий шлак, то это воспринимается как некий поток сознания.

— Расскажите про последнюю книгу, которая на вас повлияла.

— Неожиданный вопрос, честно говоря.

Последняя книга, которая мне понравилась — замечательная монография о тамплиерах. Высокого уровня историческая монография, которая написана доступным, понятным и легко читаемым языком. Автор — английский историк. Не помню, конечно, как его зовут.

Книга, которая повлияла — это, наверное, «Благоволительницы». Я её довольно давно уже прочитал. Это очень серьёзная литература.

— А чем она повлияла?

— Ой, Иван, это трудно. Мы сейчас пустимся в литературоведческие изыскания, в которых я совсем не профессионал. Зацепило, потому что тема непростая и описана хорошо. Если не читали — настоятельно рекомендую.

— Вы интересуетесь тамплиерами?

— Нет, абсолютно нет. Просто попалась, купил, и всё.

— Часто так?

— Теперь — не очень по сравнению с тем временем, когда книги были одним из смыслов. Но, тем не менее, покупаю.

— А сейчас книги — не один из смыслов?

— Сейчас их издание — вещь сложная, и довольно трудно найти книги, которые могут как-то, современным языком говоря, зацепить. Потому что, по большей части, это всё переиздания. А огромная доля — мусор.

Очень редко появляются те вещи, которые хочется прочитать.

— Чего вам не хватает в жизни?

— Денег, безусловно.

Чем ближе пассивная старость — тем их не хватает больше. Это я только сейчас начал осознавать. Иван, займитесь своим пенсионным планом уже сейчас. Вам ещё достаточно далеко до пенсии — самое время о ней задуматься. Потому что, когда это время наступает — выясняется, что концы с концами перестают сходиться.

— Почему вы пошли в медицинский?

— Романтика. Хотелось помочь человечеству. Свойственные юности благородные посылы. Работал потом десять лет научным сотрудником.

— А почему перестали?

— Тогда всё рухнуло. Это было начало девяностых. Надо было выживать, кормить семью, поэтому я ушёл в бизнес. Сначала — в туристический, потом — в торговый. В девяносто шестом году я попал в Independent Media совершенно случайно, друзья привели.

— Не страшно было?

— Когда есть нечего — страх отходит на второй план. Когда надо кормить семью, ты об этом не думаешь. Надо делать — и всё.

— Страх, который был в девяностых в плане денег, и тот, о котором вы говорили вначале, — похожи?

— Нет.

Бедность существования в начале девяностых компенсировалось тем, что это было время надежд.

Если сопоставлять моральные и эмоциональные категории, в которых мы существуем:

Сейчас эпоха полной безнадёги.

А тогда была эпоха надежд. Тогда бедность воспринималась легко.

— Как жить в эпоху полной безнадёги?

— С присущим нам юмором и медицинским цинизмом.

— У вас получилось «помочь человечеству»?

— Получилось. По крайней мере, мне так кажется.

— А сейчас?

— А сейчас — тоже получилось.

Мало кто в нашем, будем называть это по старинке — бизнесе, может похвастаться тем, что приложил руку к тому, чтобы в нашей стране было честное, приличное, качественное СМИ. А я могу похвастаться этим.

— Почему вы не уходите из «Ведомостей»?

— Мы все (я в этом абсолютно уверен) остаёмся там, где нам комфортно. Причиной ухода являются всевозможные внешние причины, но самое главное — насколько людям комфортно находиться в той среде, в которой они находятся.

Вообще, Independent Media изначально, и «Ведомости» в смысле корпоративной культуры как часть Independent Media — настолько комфортная среда для существования, что в ней надолго оставались те, для кого она была таковой. Вот для меня она была очень комфортной.

Более того, я тоже в известной степени приложил руку к тому (как бы мне хотелось надеяться), какова она, эта среда, и эта корпоративная культура. Поэтому я не ушёл. Потому что это моё.

Следующий же вопрос после этого возникает: «А куда, собственно, уходить?». В «Известия»? Вот и ответ.

— Нет ощущения, что это история про приятное болотце?

— «Приятное болотце» — возможно, когда у компании нет задач бороться за выживание и за необходимый результат, который измеряется в конкретной валюте и конкретных цифрах. Тогда всё превращается в болотце.

«Ведомости» — бесконечная битва.

Битва за то, чтобы акционеры получали то, ради чего они вложили деньги, при наличии огромного количества альтернатив, куда ещё вложить их. «Битва» — пафосное слово в данной ситуации, но среда-то всё более агрессивная, рынок всё более съёживающийся, деньги всё более сложные и тяжёлые…

Болото — когда ты имеешь ренту, с неба упавшую, и спокойно можешь позволить себе на неё жить, не теряя времени на такую банальную вещь, как борьба за выживание.

— В старости так хотелось бы?

— Хороший вопрос. Не знаю.

С одной стороны, чем старше становишься — тем больше хочется… Как у Булгакова: «Он не заслужил свет — он заслужил покой». С другой стороны, если не давать себе труд находиться в тонусе — это тоже путь в никуда. Вероятно, как обычно, нужен баланс.

— А где для вас баланс?

— У меня его и близко нет. У меня настолько в тонус перекос, что мне до баланса очень далеко. Когда достигну — я вам расскажу.

— Какие были самые красивые сражения в бесконечной битве «Ведомостей»?

— Самые красивые — всегда на фоне самых тяжёлых обстоятельств.

Я очень хорошо помню, когда меня назначили управляющим директором. Это был, по-моему, конец 2007-ого года. А в конце следующего, 2008-ого, разразился кризис. Ещё не наш рукотворный, а мировой экономический. Тогда началось самое интересное, потому что задачи-то никто не отменял. Нужно было зарабатывать ровно столько, сколько было нужно. Вот это была история. То же самое произошло по другим причинам в 2014 году.

Мой тонус зависит от циклов мировой и российской экономики.

— Как ощущения в целом от войны?

— Увы.

Должен признать: в наше время в нашей стране мы обречены на проигрыш.

Я говорю о СМИ, которые пытались жить по законам бизнеса, руководствуясь рыночными правилами, и жить на свои. Это не работает. В наше время в нашей стране это не работает.

Можно сколько угодно спорить о крушении модели выживания медиа, уходе от рекламы в контент, из бумаги в онлайн, но у нас, к сожалению, это всё накладывается на тяжёлый политико-экономический фон.

— Перед 2008 годом, по моим ощущениям, был пик «Ведомостей».

— Вы даже не представляете, Ваня, насколько попали в точку. Пик был не только по ощущениям, а в цифрах выручки и доходов.

— Сейчас выручка снижается, снижается и снижается.

— Да.

— И?

— В том-то и дело, что «и». Выживать-то надо. Надо зарабатывать так, чтобы существование нас как компании, было бы оправдано. Только это является залогом существования независимого СМИ.

Сейчас мы занимаемся бюджетированием на будущий год. У меня проблема с тем, чтобы свести реалистично концы с концами. Так, чтобы можно было точно сказать: «да, мы выживаем».

Знаете, «Ведомости» сегодня мне напоминают Аркадия Варламовича Велюрова, который был молод душой. У нас много новых продуктов, новых проектов, разных планов. Так что в этом смысле — всё в порядке. Вопрос в другом. Вопрос в том, достаточна ли и насколько сложна монетизация проектов и планов.

— Сколько электронных подписчиков на «Ведомости»?

— Около тридцати трёх тысяч. Этого не хватает. Более того: чтобы вести разговор о том, хватает или не хватает — нужно иметь не десятки тысяч подписчиков, а сотни тысяч. Тогда будет хватать. А до тех пор, пока их десятки тысяч — будет не хватать, сколько бы их ни было: десять, двадцать, сорок или шестьдесят.

— Насколько сейчас сохраняется стена между редакцией и рекламным отделом?

— Это миф, строго говоря, про стену.

Психически здоровые люди, особенно делающие одно дело — распрекрасно общаются, дружат, решают вместе проблемы. Другой разговор, что есть правила игры, которые не нужно нарушать.

— Как сейчас дела с каналом «Ведомостей» в «ТамТаме»?

Из статьи «Медузы»: «Как в Mail. ru Group придумали TamTam — и почему получилось плохо».

— Ваня, честно говоря, это не моё. Я не пользователь подобного рода каналов. Я отвечаю за бизнес. Мухи — отдельно, котлеты — отдельно. «Ведомости» во всевозможных каналах — это редакционный продукт. То, что канал там не монетизируется — совершенно очевидно. А раз не монетизируется — мне это совершенно не интересно. Абсолютно.

— Как сейчас устроена дистрибуция газеты?

— Львиная доля тиража — альтернативное распространение: авиакомпании, гостиницы, рестораны…

В рознице продаётся мало. Я не буду на всё человечество озвучивать цифры, но поверьте мне — они ничтожны. К сожалению, экономика розницы такова, что инвестировать в неё — никакого резона нет.

Для того, чтобы продать газету и заработать рубль — нужно потратить три.

Это так работает последние пятнадцать лет. Сколько бы мы не продавали экземпляров, в рознице — в них нет никакого экономического смысла вообще. Нам гораздо выгоднее инвестировать в электронных подписчиков.

— А зачем тогда большую часть тиража раздавать?

— Ну, не раздавать. Альтернативное распространение — тоже платное. Вопрос в том, насколько. Кто-то платит нам, кому-то платим мы. Всё зависит от того, насколько «вкусная» аудитория, которую мы достигаем через те или иные каналы альтернативного распространения.

Мы это делаем именно ради аудитории.

Не может не быть в бизнес-классе национальной авиакомпании ведущей деловой газеты страны.

Было бы странно, если бы «Ведомостей» не было бы в той же «Кофемании», где, как известно, бизнесмены любят не только есть, но и разговаривать.

— Насколько активно Кудрявцев вмешивается в бизнесовые дела «Ведомостей»?

— За вопросом читается: «Насколько он вмешивается или не вмешивается в редакционные дела „Ведомостей“?». Надо отдать Демьяну должное — он вообще не вмешивается в редакционные дела. Никогда этого не делал за те четыре с лишним года, что он является акционером «Ведомостей».

Что касается дел коммерческих — туда вмешивается, что естественно, потому что это его деньги. В основном, это связано с определением стратегии. В рутинное операционное управление он не вмешивается.

— Правда ли, что Кудрявцев хочет продать «Ведомости»?

— Ваня, я не знаю ни одного бизнесмена, который бы об этом не думал.

В старом советском фильме «Берегись автомобиля» есть кадр, когда главный герой Андрей Миронов приезжает на работу в комиссионный магазин и оставляет машину на улице. Закадровый голос Юрия Яковлева читает текст: «Все граждане, у которых нет машины, мечтают её купить. А те, у кого есть — мечтают её продать». Особенно помня о том, что пять тысяч рублей по тем деньгам — брошены на улице.

Я не знаю ни одного бизнесмена, который бы не думал о том, что делать со своим бизнесом. Не думал о слияниях, поглощениях, партнёрствах, продаже, покупке. Это совершенно естественный ход событий. Это нормально.

— Вы работали со всеми главными редакторами. Какие между ними различия?

— Я не готов об этом говорить.

Человек, который занимает должность главного редактора «Ведомостей» — априори лучший редактор в стране.

— Есть ли рост трафика и продаж после того, как приходит новый главный редактор?

— Есть — если он решает задачу роста трафика. Предыдущие смены главного редактора не происходили в такие ожесточённые цифровые времена, и такой задачи не стояло.

— Пока весь разговор у меня складывается довольно печальная картина корабля, который идет на рифы и пытается над ними взлететь.

— А корабля воздушного?

— Нет, красивого испанского галеона.

— У меня нет такого впечатления. Дело в том, что когда ты ежедневно решаешь проблемы, связанные с существованием компании, то тебе не до аллегорий. Вообще, ситуация абсолютно понятна. Поменять её нельзя.

Мы не можем никак повлиять на потребительский спрос на рынке автомобилей, например. Что мы можем сделать, чтобы люди начали покупать машины? Что мы можем изменить в финансовой системе страны, чтобы она была представлена не только государственными банками?

Есть вещи, которые, к сожалению, в существующей модели существования (уж простите за тавтологию) нельзя изменить.

Мы можем попытаться изменить модель своего существования, что и делаем. Мы можем пытаться искать другие форматы и скорбно раздумывать над грустной реальностью… Ну, она такая.

Вот мы запустили «Ведомости Ланч. Я, кстати, вчера заказал — вкусно. Мы возвращаемся на рынок вакансий, где когда-то были игроком номер один. Со времён «Капитала» мы были игроком номер один на рынке рекламы вакансий и образовательных услуг и пытаемся это реинкарнировать вместе с SuperJob. Нам это нужно, потому что нужно. А им нужно, потому что они, вероятно, упёрлись в некие сложности с откликом, потому что они обращаются в аморфное человечество, а не к конкретной аудитории. Конкретную аудиторию мы можем им дать. Вчера я на нашем HR-форуме рассказывал, что запустили проект с корпоративным онлайн-обучением. Короче, мы пытаемся что-то делать. Не знаю, насколько это выстрелит.

— Если говорить про вакансии в самих «Ведомостях» — сейчас их довольно много на рынке. Почему?

— Мы шагаем на ширину штанов.

Мы не можем себе позволить конкурировать с нашими коллегами, которые живут не по рыночным условиям. Я не могу как гендиректор вступать в зарплатные войны с ТАСС, например. Я обречён на поражение.

Другой разговор, что если раньше таких конкурентов можно было пересчитать по пальцам одной руки, то сейчас это практически все. Поэтому — да, у нас с этим есть проблема.

Другая причина — деловая журналистика, как и журналистика вообще (тем более, честная журналистика), — тяжёлый хлеб. Поэтому в редакции, конечно, есть текучка. Есть текучка в коммерческих подразделениях, где работа очень напряжённо-рутинная. Например, продажа подписки. Там постоянно нужна какая-то подпитка

— «Ведомости» проспали технологическую революцию. Почему?

— А кто не проспал?

«Ведомости» были первым и долгое время единственным изданием, которое ввело «пэйволл» и платную модель жизни в онлайне. У нас сейчас на фоне бушующей технологической революции изданий, которые просят деньги за свой контент (именно СМИ), — ровно три штуки: мы, Republic и телеканал «Дождь».

Мы в цифровом отношении гораздо более продвинуты были всегда, чем наши коллеги из других изданий. Это подкрепляется хотя бы тем, что у нас уже очень давно больше трети выручки живёт в цифре. Вопрос в другом: насколько эффективно монетизируется эта цифра.

— И как?

— Беда с этим.

В модели рунета, когда количество денег прямо пропорционально количеству трафика — мы чужие на празднике жизни.

Мы никогда не сможем конкурировать ни с агрегаторами, ни с поисковиками.

— В «Ведомостях», как я знаю, сделали ставку на эксклюзивные новости, которые первыми появляются у вас.

— Да, в известной степени.

— Зачем мне за них платить, если всё через полчаса появится на других ресурсах?

— Возможно, появятся. Но в каком виде они появятся? Это вопрос. У нас есть прекрасные интервью, есть интересные новости и довольно много индустриального эксклюзива. Вряд ли где-либо ещё можно прочитать наш текст про навоз и сложности у молочных производителей. Так что, тоже не разделяю скепсис.

— Какие сейчас у «Ведомостей» отношения с FT Group и с The Wall Street Journal?

— Они не такие родственные, как были раньше, но вполне себе рабочие. Мы являемся их подписчиками. То есть, мы на корпоративном уровне имеем доступ к их контенту, что определено нашим контрактом.

— Последние два года, по моей информации, «Ведомости» безубыточные. У них есть какая-то прибыль.

— Да, чистая правда.

Хотелось бы, как минимум, оставаться на этом уровне. А как максимум — двигаться дальше.

— Какие должны быть идеальные «Ведомости» в вашем понимании?

— Идеальных «Ведомостей» больше не будет никогда. Две тысячи восьмого больше не будет.

Времена, когда информационный бизнес в нашей стране был бизнесом и приносил больше двадцати процентов прибыли закончились.

Сегодня нужно просто быть безубыточным проектом (то есть, с каким-то уровнем рентабельности), чтобы не вызывать у акционера раздражения, чтобы он просто позволял компании быть в портфеле своих инвестиций.

— Какой главный кайф в том, чтобы быть Глебом Прозоровым?

— А какие другие варианты? Я же не ящерица и не кролик. Если бы я был, допустим, гекконом, то меня бы звали как-нибудь по-другому, и был бы кайф в том, что я — геккон.

— Вы счастливы?

— Я не знаю ни одного человека, который мог бы измерить степень счастья. Я не знаю ни одного человека, который был бы полностью счастлив.

Человек не может быть полностью счастлив.

Но я человек счастливый, потому что мне посчастливилось участвовать в том, в чём удаётся участвовать единицам. Мне грех жаловаться.

— «Грех жаловаться»…

— Воспринимайте это, как брюзжание немолодого человека.

— Какие у вас требования к самому себе?

— Ой, Бог его знает. Я никогда, честно говоря, об этом не думал.

Бóльшую часть жизни я прожил в ладах с самим собой.

Пытаться искать соответствия внешним или внутренним требованиям — гиблое дело.

— Как бы вы хотели старость провести?

— Спокойно. И я бы сказал нахально — в достатке.

Я бы хотел стиль жизни швейцарского пенсионера. Или австрийского. Вот как в Тироле. Можно в южном. С возможностью надеть лыжи и…

— Как часто вы сомневаетесь в себе?

— Постоянно.

Я считаю себя интеллигентным человеком, а интеллигентный человек обязан сомневаться.

— В чём это выражается?

— В гамлетовских страданиях, естественно.

Я, может быть, немножко утрирую. Но гамлетовские бесконечные вопросы к самому себе — нормальный способ существования белкового тела интеллигентного человека, к которому я себя отношу.

— Какой у вас ответ на гамлетовский вопрос?

— Быть, ясное дело.

— Быть ради чего?

— Просто быть. Потому что это жизнь. Следовательно, надо быть. Не быть — не вариант. Мы сейчас поднимаемся до философских высот, и во мне начинает говорить, естественно, врач. Биологи в отличие от философов, к жизни относятся с физиологической простотой.

Смысл жизни — в самой жизни. Не нужно вкладывать в неё дополнительные смыслы.

— Когда вам было в последний раз страшно?

— Не знаю. Трудно ответить на этот вопрос. Страх — вещь разноплановая. Одно дело — испытать страх, потому что ты видишь в девяносто первом году танки на улицах. Совершенно другое дело — испугаться, потому что перед тобой тормозит грузовик в последнюю секунду. Таких вещей, как грузовик, обычно память не хранит. Вспомнить, когда было страшно, я не могу. А такие вещи, как танки на улице — они, как правило, всё-таки не рождают страха, который бы ассоциировался с личной угрозой. Это немножечко другое.

Хотя, мне бывает страшно. Это такой страх вперемешку с обидой, Мои личные усилия и мои личные устремления пошли в совершеннейший разрез с тем, к чему мы приходим как страна, как социум, как народ. Это рождает обиду и некий страх за будущее.

— А в чём разрез?

— Абсолютно во всём. Он стопроцентный. Он в направлении движения.

Ты шагаешь в ногу, а отряд — нет.

Это неприятно.

— Какая должна быть траектория направления?

— Хотелось бы всё-таки в светлое будущее. Хотелось бы прогрессировать, а не регрессировать.

— Какой у вас образ светлой России будущего?

— Образ очень простой, строго говоря.

Я не скрою — уже год получаю пенсию. Поскольку среднее значение пенсии у практически всех россиян крутится вокруг одних и тех же цифр, то я смело говорю размер своей пенсии. Когда средний размер пенсии россиян будет не двадцать тысяч триста тридцать пять рублей, как у меня сейчас, а двести тысяч — тогда наступит светлый образ моей России. Вообще-то мы к этому давно должны были бы уже прийти. Но, увы, этого не произошло.

К счастью, у меня и близко никакой пенсионной жизни нет.

— А как же жизнь пенсионера швейцарского?

— Ну, это же мечта.

— А мечта не всегда должна сбываться?

— Нет. Скорее, наоборот. Пусть бы она иногда сбывалась.

— Сколько раз в своей жизни вы хотели уехать из России?

— Два. В девяностые и сейчас.

В девяностые, потому что это было время перелома, в которое, как известно, не дай Бог жить. У меня тогда была такая возможность. Бессмысленно чего-либо хотеть, если нет возможности. Не поехал по личным причинам. Знал, что семья не выдержит перегрузки.

А сейчас эра безнадёжности. Если бы я был побогаче — я бы непременно уехал.

Тошно сегодня жить на Родине, Ваня. Тошно.

— Вы думали, через сколько уйдёте из «Ведомостей»?

— Я думаю, что это произойдёт, когда я и окружающие поймут, что я не справляюсь. Я сделал всё, что мог, больше сделать не могу, и есть люди, которые будут делать лучше меня.

Могу без ложной скромности сказать, что вряд ли кто-то сейчас на моём месте сможет сделать больше и лучше, чем я.

— Какие черты в себе вы больше всего не любите?

— Я — разговорчивый. Вот я вам сейчас тоже наговорил всего, вы это опубликуете — понятное дело что-нибудь мне прилетит.

— А что ещё, кроме разговорчивости?

— А в остальном я, пожалуй, близок к идеалу.

— Это всерьёз или это троллинг?

— Вань, я рыбак. Троллинг — способ ловли рыбы, когда приманка тянется за лодкой. Я слово «троллинг» в интернет-смысле не принимаю.

— Расскажите мне, в чём кайф рыбалки?

— Во-первых, у каждого — своя рыбалка в широком смысле. Кто-то книжки читает, кто-то крестиком вышивает, кто-то делает что-то ещё. Подобного рода занятие прекрасно тем, что ты одновременно имеешь возможность медитировать, будучи абсолютно погружённым в себя, что прекрасно, когда твоя жизнь перенасыщена коммуникациями с себе подобными.

Но, с другой стороны, это замечательно тем, что это дарит тебе в любую секунду неожиданно адреналин, когда ты должен отреагировать на что-то, что невозможно предсказать.

Рыбалка и охота — замечательные занятия для современных менеджеров.

— Часто рыбачите?

— Реже, чем хотелось бы. Так, чтобы по-серьёзному — два раза в год.

— Какие места любимые?

— Финляндия.

— Что вы хотите оставить после себя как homo sapiens?

— Вань, я уже всё после себя оставил. У меня прекрасная семья, жена, чудесные дети, у меня чудесные внуки.

Я считаю, что вполне самореализовался как homo sapiens.

— Теперь нужно не испортить некролог?

— К сожалению, в нашей стране нет культуры некрологов.

У меня была в своё время, в жирные времена, мечта в «Ведомостях» иметь страницу некрологов. Я был готов как тогдашний директор по рекламе, давать льготные условия, скидки. Как было бы прекрасно — как в больших, цивилизованных газетах публиковать некрологи… Увы, это не наша история, не российская. А хотелось бы.

Люди должны узнавать обо всём из своей газеты, из своего источника информации. Такая важная часть жизни, как смерть — тоже должна быть там представлена. Кроме того, за этим стоит некая культура. И очень славно бы было ее немножечко развить.

— «Из своего источника информации». Но сейчас же у всех много источников.

— Я бы сказал, что информационная всеядность является следствием информационной неграмотности. Люди не понимают, где они потребляют информацию, а где — всевозможные её суррогаты, начиная от пропаганды, и заканчивая точкой зрения. Поэтому, у людей информационно чистоплотных — многих источников не бывает.

— Что бы вы хотели, чтобы было в вашем некрологе?

— Был такой американский писатель Курт Воннегут. У него в одном из романов герой, как раз размышляя на эту тему, представлял себе свой могильный камень с надписью «Он старался». Но это просто к слову. Я о таком не думал.

— Если бы могли сейчас получить от судьбы карт-бланш на то, чтобы мгновенно освоить любую новую область — что бы это было?

— Во-первых, на это карт-бланш не нужен. Психически здоровый человек должен быть готов и способен это сделать в любой момент. У меня вот тётушка, когда ей было за восемьдесят, поступила на онлайн-курс истории искусств. Так что для этого нет никаких препятствий и ограничений.

Что бы я хотел освоить? Я, честно говоря, не знаю. Мне не приходила в голову подобная мысль. Наверное, языки. Мой мир настолько глобален и настолько космополитичен, что мне для существования в нём не хватает, пожалуй, языков.

— Каких?

— Немецкий, например, или итальянский.

— Насколько сильно на вас влияет чужое мнение?

— Уже совсем не влияет.

Людей, чьё мнение для меня значимо, остаётся всё меньше и меньше.

Это невозможно ни объяснить, ни понять. Это можно почувствовать только тогда, когда человек впервые сталкивается с значимой утратой в жизни.

— Когда вы в первый раз столкнулись с ней?

— Когда у меня умер отец. Я был тогда студентом первого курса. Мне было восемнадцать или девятнадцать.

— О чём вы мечтаете?

— Был такой замечательный документальный сериал английский о рыбалке — Catching the impossible. Там два британца (один молодой, а другой пожилой) сидя на берегу с удочками произносят молитву рыбака. Звучит она так: «Боже, принеси мне такую рыбу, рассказывая потом о которой, даже мне не пришлось бы врать». Я мечтаю о таком улове.

— Какой был самый сложный вопрос этический, который вам приходилось решать, как гендиректору «Ведомостей»?

— За двадцать лет у нас не было этических дилемм, которые нужно было бы решать неким специальным образом. Мы всё-таки существуем в рамках этической культуры, которая априори предполагает решение большинства проблем. Во всяком случае, я не помню такого прямо уж какого-то случая, который требовал некоего специального решения.

В этом сила «Ведомостей» — ты существуешь в некой системе, которая ещё имеет здоровую степень формализации этических норм. Бизнес вообще нуждается в том, чтобы быть формализованным, в том, чтобы в нём применялись процедуры, которые во многом влияют на корпоративную культуру. Когда это есть и положено на бумагу, когда с этим все согласны…

Мало кто знает, но до недавнего времени все сотрудники «Ведомостей», которые приходили на работу подписывали этический кодекс. Мало кто знает, но при акционерах иностранных — все сотрудники «Ведомостей» расписывались в соблюдении так называемой политики ABC (anti bribery and corruption), помимо догмы редакционной, и помимо коммерческой политики, в которой был кусок, связанный с соблюдением этических норм. Мы отказывали в размещении рекламы, которая не соответствует этическим нормам.

— Например?

— Много лет тому назад мы отказались размещать рекламу «Альфа Банка». Они выражали удовлетворение решением суда, который вынес решение в пользу «Альфа Банка» против «Коммерсанта». Причём, это был удивительный кейс, когда решение было вынесено в пользу одного юридического лица против другого юридического лица по статье, которая к юридическим лицам не имела никакого отношения. Суд признал «Коммерсантъ» ответственным в причинении ущерба чести и достоинству, и деловой репутации, юридического лица «Альфа Банка». Поводом была статья, которую опубликовал «Коммерсантъ».

Мы отказали в размещении этого текста на правах рекламы, потому что посчитали некорректным само судебное решение.

Плясать на костях — не очень хорошо.

— Какие у вас с внуками отношения? Как вы их воспитываете?

— Я их не воспитываю. Я их просто люблю.

— Если бы они к вам пришли и сказали: «Слушай, мы хотим пойти по твоим стопам»?

— Я бы их отговорил.

Не нужно никуда ходить, ни по чьим стопам. Нужно понять, чего хочешь ты, и делать своё дело. Если они без всяких стоп решат пойти в медиа или в журналистику, то я бы их отговорил. Потому что, журналистика сегодня — не самое почтенное занятие. А в медиа (как бизнес) нужно идти тогда, когда этот бизнес у нас возродится.

— Чему вы учитесь у внуков?

— Хороший вопрос. С одной стороны, вроде как — чему, собственно, у них учиться, у маленьких? А с другой стороны — они настолько чисты в своей непосредственности, что не столько этому учишься, сколько хочется, чтобы тебя окружало больше людей, которые так себя ведут.

— Вы устраиваете званый ужин, и можете на него позвать любых трёх журналистов или главных редакторов, которые когда-либо работали в «Ведомостях». Кого бы вы позвали?

— Для того, чтобы выпить с приятными тебе людьми из числа коллектива «Ведомостей», не нужно устраивать званый ужин и совершенно не нужно ограничивать их число. Мы регулярно встречаемся и выпиваем по разным поводам нашим коллективом. В последний раз это было на двадцатилетии «Ведомостей», где присутствовали и Таня Лысова, и Лиза Осетинская, и Катя Дербилова (наш редакционный директор до недавнего времени), и многие из тех людей, кто работали в «Ведомостях». Мне не нравится дурацкое сравнение — «мы семья/мы не семья, мы то, мы сё, мы команда/мы не команда». Но дело в том, что когда люди работают, или работали в «Ведомостях», они неизбежно несут на себе некий отпечаток единомыслия.

Мы — люди с близкими группами крови.

— Как бы вы хотели умереть?

— Только киногерои (как товарищ Сухов) говорят, что «хотели бы помучаться».

Я хотел бы умереть, как все люди, которые боятся смерти, — во сне. Без мук.

Расшифровка интервью с Глебом Прозоровым

Интервью с Глебом Прозоровым после редактуры

Интервью с Глебом Прозоровым после согласования