Илья Красильщик

Сели в бар Vest. Илья взял себе стакан пива.

— Расскажи о последней книге, которая на тебя повлияла.

— Я, к сожалению, довольно мало читаю. Могу прочесть несколько книг за месяц, а могу месяцами вообще ничего не читать. Всё время что-то отвлекает.

У меня есть знаменитый предок, двоюродный прапрадедушка Александр Романович Лурия. Он придумал в начале ХХ века вместе с Выготским нейропсихологию. Прадедушка написал «Маленькую книжку о большой памяти» — про человека, которого встретил в двадцатых годах и который обладал феноменальной памятью, он так и не смог понять ее пределы.

Я всё думал: надо бы прочитать. Пошёл с детьми на площадку, открыл книжку, начал читать и немедленно закончил, потому что выяснилось, что в ней 30 страниц. Книжка очень интересная, но маленькая. Я собирался её прочитать лет десять — а процесс занял пятнадцать минут. Было странно.

Недавно прочитал книжку Авена про Березовского — довольно сильное впечатление производит. Я родился в семье, где правильность того, что происходило в девяностые годы, не подвергалась сомнению. В моём детстве был «наш президент». Но когда ты начинаешь смотреть на это со стороны и пытаешься выйти из сказки — ты понимаешь, сколько там было чудовищ.

Там, например, Анатолий Борисович Чубайс удивительно раскрывается. Всё, что он говорит, не имеет никакого отношения к демократии. Ни о какой демократии и речи не было. Они не понимали и по-прежнему не понимают, что такое демократия, что такое дать возможность людям думать и делать другое. Это производит угнетающее впечатление.

Я собирался её прочитать лет десять — а процесс занял пятнадцать минут

Довольно сильное впечатление производит

— Чего тебе не хватает в жизни?

— Всё время не хватает чего-то. Это раздражает, честно говоря.

Каждый раз, когда мне очень хорошо, я думаю: «А могло бы быть ещё лучше».

Вот всё хорошо, всё даже прекрасно, но ты всё равно неудовлетворен — и ты либо думаешь, что можно заняться чем-то ещё. Либо — если совсем хорошо — что это закончится скоро. Очень мешает расслабиться и сосредоточиться на чём-то одном.

— Откуда эта неудовлетворённость?

— Понятия не имею. Какая-то часть характера.

Мне нравится всё время куда-то бежать. Если нужно куда-то добраться — лучше это сделать максимально быстро. Если нужно перейти с этажа на этаж — лучше перебежать, а не перейти.

— Зачем?

— Интересно, что будет дальше.

В моей жизни много всего произошло случайно, и многое из этого случайного — очень хорошо. Когда-то мне казалось наоборот, а теперь я думаю, как здорово всё вышло. Это много чего касается.

Мне не нравится планировать жизнь.

Мне нравится, что в ней много непредсказуемого, много приключений, которые потом формируют дальнейшую жизнь.

— Какие у тебя принципы воспитания детей?

— У меня очень плохо с принципами воспитания.

Очень хочется с детьми дружить, по-настоящему, даже когда они маленькие и глупые. И когда они вырастут. Да, можно ссориться, можно мириться, дружба может быть сильнее или слабее, но хочется, чтобы она была. Хочется общаться с ними на равных.

У детей всегда есть ощущение, что мама и папа — идеальные. Дальше они в какой-то момент обязательно поймут, что это не так, и это надо будет как-то пережить. Ты можешь делать вид, что ты идеальный, но это — лицемерие. Ну это как родители иногда делают вид, что не курят, а на самом деле курят.

С другой стороны, если я не закончил университет, как мне доказывать детям, что нужно учиться в университете? С третьей стороны, а надо ли? У меня нет ответа ни на один из этих вопросов.

Я мечусь, я довольно непоследовательный папа.

Единственное, что я могу показывать — свою любовь и нежность, и бороться с собственным раздражением, потому что я довольно раздражителен, и непонятно, что с этим делать.

— Из-за чего ты можешь раздражаться?

— Из-за чего угодно. В плане детей — я что-то попросил сделать, раз, два, три, четыре, пять — ничего не случилось. Яша, надень носки. Яша, надень носки. Яша, надень носки. Яша!!! Яша плачет, я переживаю, мы миримся. Я думаю, это происходит у всех.

У каждого в голове есть образ идеального ребёнка, который всегда придёт и аккуратно сделает всё как нужно. От несоответствия мечты и реальности у тебя начинается внутренняя паника, перерастающая в раздражение. Только если ребёнок вдруг окажется идеальным — выяснится, что ты вообще-то не хочешь, чтоб у тебя был идеальный ребёнок, потому что идеальный ребёнок — это очень неинтересно. Он не должен быть идеальным, он должен быть самим собой.

Хочется, чтобы дети не были избалованы и не думали, что всё появляется само собой. С другой стороны, не до конца понятно, что это слово — «избалованный» — вообще означает. Когда я думаю про это бессмысленное слово «избалованный», я понимаю, что сильно упрощаю образ ребёнка и пытаюсь его подвести под общественные каноны. Это автоматически приводит к тому, что ребёнок начинает думать, что он какой-то не такой. Я с этим пытаюсь бороться. Иногда получается, иногда не очень.

— Насколько получается?

— Не знаю. К сожалению, результат будет понятен только лет через двадцать.

— Чем ты больше всего гордишься в своей жизни?

— Горжусь?

(пауза в тридцать шесть секунд)

Слушай, это очень сложный вопрос. На него всегда хочется ответить «ничем». Это красивый ответ, который, к сожалению, абсолютная неправда.

Хочется сойти за скромного, но реально я много чем горжусь. Мне всё время хочется чем-то гордиться: своими детьми, своей женой, своей работой, тем, что произошло за день, всем. Про это бесконечное стремление очень неловко говорить, потому что…

(пауза ещё в семь секунд)

Иногда начинает казаться, что ты делаешь что-то только для того, чтобы гордиться. А хочется иногда расслабиться и перестать гордиться. Я не знаю, чем конкретно я горжусь прямо сейчас. Пытаюсь гордиться примерно всем, а чем не горжусь, о том пытаюсь не думать — что тоже не очень хорошо.

— Всем — чем?

— Ну, Медузой, семьёй, женой, собой, всем. Гордиться — это понимать: «Господи, какое оно классное!».

(пауза в десять секунд)

Самый главный страх в жизни — страх того, что не получится что-то сделать.

В тот момент, когда из ничего начинают возникать работающие, самостоятельные вещи, которых без тебя бы не было — ты видишь, что оно есть, живое и на это приятно смотреть — ты испытываешь чувство гордости. Ты смотришь на своего ребёнка, которого, очевидно, не было бы без тебя — он есть, он классный! Это возникшее нечто, которое прям живёт, функционирует. Интересно. В этот момент ты испытываешь чувство гордости.

Это возникшее нечто, которое прям живёт, функционирует. Интересно

То же чувство гордости бывает на работе, когда не было ничего, и вдруг возникла сложная вещь. Она сама живёт, в ней есть наука, правила, внутренняя химия — ты испытываешь невероятное чувство гордости. Когда отпускаешь в свободное плавание, а оно не тонет и даже становится лучше. И это никогда не получится повторить: ты не знаешь, как это получилось в прошлый раз.

— Чем последним ты гордился на работе?

— Школой сейлзов в Москве, двухдневной.

— Я туда подавал заявку, кстати. Меня не отобрали.

— Тебя не отобрали, потому что ты на самом деле не собирался становиться сейлзом.

Школа была классная. Стало понятно, что за три с половиной года из ничего возникла штука, в которую вложено дикое количество не бессмысленной рефлексии. Про эту штуку никто из нас ещё четыре года назад ничего не знал, а сегодня нам всем есть что о ней рассказать. В этот момент распирает от гордости.

До сегодняшнего дня, может, ты и сам до конца не знал, как они (сотрудники коммерческого отдела «Медузы» — И. S.) работают, но ты понимаешь, какие они классные, сколько в них заложено уважения к себе, работе. Они собрались, это создало химию, закрутилось и превратилось в штуку. Было классно.

— А в семье чем последним гордился?

— Когда я вижу, что старший сын рассказывает мне вещи, которых я не знаю.

— Например?

— Хоть про футбол. Лёва сошёл с ума на Чемпионате мира абсолютно, ему интересно и он делится со мной этим интересом, хочет, чтобы мне тоже было интересно.

Важно этот интерес поддерживать внутри себя. Что конечно не всегда просто. Если ты будешь отмахиваться: «Ну да, да, классно, здорово, иди играйся» — ребёнок это почувствует.

— Слушай, а как всё это сочетается с твоими заунывными постами про Ригу в Фейсбуке?

— Во-первых, они не всегда заунывные! Я очень много хорошего про Ригу пишу, просто никто не замечает. Но главная проблема: я слишком много пишу в Фейсбуке. Не только про Ригу.

Знаешь, я с диким уважением отношусь к людям, которые переехали из провинции в Москву. Чтобы это сделать, нужна нехилая воля, очень серьёзная целеустремлённость, смелость и неленивость. Ты приезжаешь в чужой город, где ты на хер никому не нужен, и ты через эти заслоны пробиваешься.

Я родился и до 27 лет жил в Москве. Очень многие вещи случились помимо меня. Когда ты мальчик, родившийся в интеллигентной семье в Москве в ЦАО, вокруг тебя происходит сильно больше хорошего, чем вокруг человека, которому нужно делать всё самому.

Я до какого-то момента не до конца осознавал, насколько много мне было дано просто так. В этом смысле переезд в Ригу — не только переезд в маленький город, в котором мало что происходит. Это ещё и переезд из моего любимого города. Ну просто из моего города, на самом деле. Конечно по этому поводу я переживаю сильно.

Иногда мы собираем компании москвичей, уехавших из Москвы, — кто-то живёт в Барселоне, кто-то — в Стамбуле, кто-то — в Тель-Авиве… Мы садимся в какой-нибудь « Проливе », смотрим на всё влюбленными глазами и говорим друг другу: «Господи, как же здесь хорошо!»

На расстоянии ты начинаешь любить Москву гораздо больше.

При всех её минусах Москва — мой родной город. Любое место там связано с какими-то воспоминаниями. В Москве тысячи людей, которых я знаю. Когда я хожу по пятнадцатимиллионному городу Москве, я встречаю знакомых чаще, чем когда хожу по шестисоттысячной Риге.

В Москве очень классно, но через неделю ты хочешь лечь и умереть, потому что больше не можешь жить в таком темпе (и дальше вспоминаешь, что жил так не неделю, а всю жизнь). В Риге совсем не так интересно, зато гораздо спокойнее, и в голове от этого спокойнее. Можно гораздо больше всего сделать и лучше подумать. В этом смысле жизнь на два таких города — довольно интересное приключение.

В Риге мне всё время остро не хватает того, что есть в Москве. Это обостряет ощущения, когда ты это получаешь. В Москве этого обострения не было: я ложился трупиком и в выходные делал то, что не успел в будни.

Другое дело, что в Москве эти все чувства входят часто в противоречие с чувствами твоих московских друзей, который, в отличие от тебя, никуда не уезжали и которые хронически устали от Москвы. Им вся твоя восторженность по барабану.

— Что для тебя — Москва?

— Москва — город, в который ты приезжаешь раз в две недели и всё время видишь изменения, причём не всегда к лучшему. Ты можешь ехать по свежеотремонтированной улице, через две недели приехать и увидеть, что на ней опять ремонт.

Москва — любимое чудовище.

Ненависть и любовь — иногда одно и то же чувство. Бесконечное лихорадочное движение неизвестно куда и уверенность, что бежать надо, хотя завтра ты будешь бежать в обратную сторону, и делает этот город великим.

Пожив в Риге, я стал по-другому относиться к городам. Раньше я на любой город смотрел как турист: приезжал, скажем, в Берлин, Нью-Йорк, Лондон и думаю: «Какой прекрасный город, как прекрасно мне здесь находиться».

После Риги, я стал думать: а что было бы, если бы я здесь жил? Теперь я смотрю совершенно на другие вещи. Не на классную улицу в центре — ты знаешь, что никогда не увидишь эту улицу — а, скажем, встал я утром, и мне нечего делать: куда я пойду? С кем встречусь? Что будет вечером? А на следующее утро? А еще через сто утр? Я начинаю свою жизнь прикладывать к этому городу и выясняется, что большинство городов эту проверку не проходит. Ещё выясняется, что город, в котором ты жил всю жизнь, ты воспринимал исключительно так, а не как турист.

Когда ты начинаешь приезжать в Москву, то понимаешь, что она находится в одном ряду с самыми классными городами мира. Убираешь из Москвы обыденную жизнь, превращаешь её в приключение, и выясняется, что Москва как приключение — прекрасный город. Там всегда что-то происходит, невероятно разнообразное. Там бывает очень страшно, как и в любом гигантском мегаполисе. Там происходят необъяснимые вещи. Это делает его настоящим безумным мировым мегаполисом. Москва устроена как Лондон, как Нью-Йорк, как любая метрополия.

Но когда ты пишешь об этом в Фейсбуке или рассказываешь в интервью, все думают: какой дебил, он считает, что в Москве все замечательно! Да нет конечно. Не замечательно, но очень интересно.

— Тебя выматывает метание между Ригой и Москвой?

— Очень. И не всегда осознаёшь, насколько.

Едешь в Москву, проводишь там неделю, приезжаешь обратно — тебе в любом случае нужно перестроиться. Работу тоже нужно перестраивать. Но все равно так лучше, чем только там или только тут. Лучше — так, как сейчас. В целом это довольно приятный способ жить.

— Возможен ли город, который соединял бы Москву и Ригу?

— Нет. В Москве — друзья, нельзя их синтезировать ещё где-то. Нельзя синтезировать социальный круг из тысяч человек и тысяч старых связей.

Выстраивать новый круг друзей — сложно. Когда ты прожил всю жизнь в одном городе, у тебя выстраивается многоуровневый социальный круг — куча множеств, подмножеств, слои воспоминаний: друзья, однокурсники, одноклассники, друзья друзей, вот с этими ты работал там, с этими — там… Это тысячи людей. Когда ты выстраиваешь новый социальный круг — нужно начать новую жизнь и, более того, старую отрезать, чтоб прошлое не мешало.

Выстраивать это всё не с детства, а с тридцати лет — очень сложно. Для этого нужны умения, которые мне непонятны. Я просто страшно избалован — приезжаю, и нет проблемы придумать, с кем встретиться.

В Москве я кто-то. А в Риге я — никто.

Хотя мне в Риге не очень хочется что-то выстраивать. Когда-то Рига была городом только для работы, сейчас я стал к ней испытывать, конечно, какие-то чувства. Здесь есть молчаливая воздушность, которая иногда давит, иногда — страшно обаятельна. Но она строится не на людях, в отличие от Москвы. Потому что люди здесь — мои коллеги, они из Риги, которая не Рига.

В Ригу нужно хотеть встраиваться, а у меня нет мотивации. Рига — город, этнически разделённый на две части. Мне было бы интересно понять, как живут здесь латыши (но не русские). Они — совсем другие, и нужно это исследовать, общаться. Я нахожусь в заложниках жизни, в которой всегда был, русской культуры, которая мне комфортна, приятна и интересна. Она — моя. А другая — нет. Я не знаю, как сделать другую культуру своей.

Я смотрю на людей, уезжающих в разные страны, и вижу, что раз за разом они понимают, что их счастье — в русской культуре. Они не понимают, как приложить себя к другой. Они могут интересоваться чужой культурой как иностранцы, экспаты, дилетанты — но всё равно будут немного со стороны. Ты уже совершил вход в социум, и совершать его ещё раз — очень сложно.

— Тебе не кажется, что общаясь в узком кругу редакции Медузы, ты себя ограничиваешь?

— Конечно.

Проблема того, как я здесь живу — не в Риге, а во мне. Мы начали с того, что жизнь состоит из набора случайностей.

Я выстроил вокруг себя мир, где ничего не может случиться неожиданно. Просто неоткуда взяться.

Неожиданность случится раз в год, и всё. Я оказался в предзаданной ситуации, и из неё невозможно вырваться. Именно поэтому поездки в Москву для меня — способ набора эмоций. Любое впечатление для меня — впечатление в кубе. Я ценю всё гораздо больше, потому что мало. Условно, альбом певицы Монеточки становится для меня гораздо более важной культурной штукой, чем он есть на самом деле.

— Есть в Риге люди, которые не относятся к редакции «Медузы», но которых ты мог бы назвать своими друзьями?

— Нет. Есть знакомые. Друзей — нет.

Чтобы ты мог назвать человека другом, у вас должны возникать совместные переживания. Они не могут быть типа «давай встретимся и поговорим». Совместные переживания — это когда очень многие вещи происходят помимо тебя: вот вы где-то оказались вместе, пережили что-то, и химия возникла. А поскольку ни с кем, кроме коллег, у меня не возникает случайных переживаний — не может возникнуть дружбы. Это история без будущего.

С другой стороны, когда мне было 20 лет, мне казалось, что всё, что происходит — навсегда. Если у меня сейчас какая-то неприятность, то это на всю жизнь. Будущее отсутствовало. Сейчас я понимаю, что любой период жизни — конечен. Даже если сейчас тебе суперхерово — это закончится. Это лоскутное одеяло, которое собирается постепенно. Сейчас — так, когда-нибудь — не так.

— Тебе когда-нибудь хотелось уйти из Медузы?

— Ну конечно бывает, что хочется все бросить и сбежать. Но это несерьезные мысли.

Понимаешь, что ты устал, потом прошло пять минут, сутки, неделя — и снова всё нормально. Всё, что у тебя есть, хочется иногда прервать. Чувство, что я хочу сбежать и спрятаться — постоянное, несколько раз в день. Продуманного решения — никогда не было.

Банально, но: очень легко работать с успехом и очень сложно — с проблемами.

Твоя способность работать измеряется способностью брать на себя ответственность и справляться с проблемами.

Мне важно ощущение, что это может в любой момент закончиться из-за чего угодно. Из-за случайности. Это дает ощущение приключения. Я очень боюсь ощущения, что это навсегда. Я не могу взять ответственность за всю жизнь, а только за то, что происходит прямо сейчас — ну, может, ещё завтра.

Я хочу, чтобы жизнь состояла из приключений.

Может быстро надоесть: вот ты начал что-то делать, тебе надоело, а оно как раз превратилось в дело. Понятно, что не всё является приключением, иногда нужно всё-таки задумываться.

— Медуза — приключение?

— Пока да, всё классно. Но чтобы она оставалась приключением, нужно постоянно что-то придумывать. Как только ты понимаешь, что что-то превратилось в тину, лучше это отпустить и придумать ещё какое-то приключение.

— А Ферма? У меня ощущение, что она очень помогает сотрудникам «Медузы» заряжаться энергией.

— Любая лекция — не только возможность аудитории послушать, но и возможность лектору сформулировать, а чем он вообще занимается.

Когда ты видишь отклик не в виде цифр, а в виде реакции реальных людей, видишь, что им реально интересно — это заряжает.

— За что тебе в жизни больше всего стыдно?

— Не скажу. Не всё надо рассказывать.

— Что самое сложное в работе издателя «Медузы»?

— Заставить себя сделать что-то, чего ты не хочешь сейчас делать. Заметить, что ходишь по кругу и делаешь что-то не потому, что надо, а потому, что привык. Не прятаться в норку и не делать вид, что всё происходит помимо тебя.

— Часто прячешься?

— Периодически.

Всё время хочется залезть в комфортную зону, где кажется, что всё хорошо и классно.

Я легко могу это сделать. Так же легко вылезаю, но для этого часто нужны внешние раздражители. Например, кто-нибудь скажет неприятное, и это помогает вылезти. Самое сложное — переживать кризисы. Где-то что-то сделали не так, недоделали, обосрались, опозорились, недодумали, и вылезло — каждый раз очень сложно перекрутить это из отторжения — идите на фиг, мы устали! — в повод посмотреть со стороны, что не так. Смотреть на себя со стороны — очень сложно, от этого устаёшь очень сильно.

Вообще, ощущение, что все хорошо — оно страшно опасное. «Всё очень хорошо, давайте расслабимся, пусть всё идёт как шло» — худшее, что можно подумать в любой ситуации, даже если всё действительно очень хорошо (что бывает очень редко). Другое дело — что постоянно выискивать проблемы в себе или в работе — занятие нервное и неблагодарное. Но необходимое.

Еще проблема: а что делать сейчас. У тебя всегда есть выбор из 25 вещей, которыми ты можешь заняться прямо сейчас. Всегда есть соблазн взяться за что-то самое понятное и механистическое. И самое неважное, скорее всего.

Всегда хочется скорее закончить совещание. Вы сидите вдесятером. Это в принципе мучительный процесс, особенно когда ты это мероприятие ведёшь. В любой момент хочется сказать: ладно, всё, вроде договорились, разойдёмся, хотя вы, может быть, вообще ни о чём не договорились.

Делать — проще всего. Думать — сложнее гораздо.

— Когда у тебя в последний раз не получилось?

— Если в плане работы, из крупного — у нас был замечательный проект « Атлас », он не получился ровно из-за того, что мы недодумали, как и для чего мы это делаем.

Недорефлексия, соблазн на какие-то вопросы не ответить или каких-то вопросов не задать. Ты на самом деле можешь задать все вопросы. Сделаешь ты это или нет, зависит от количества усилий. У всех же куча дел ещё, всех надо собрать, заставить послушать. Почти никогда это нельзя сделать одному.

— А в личном плане?

— В личном плане я очень люблю недодумывать.

Слава богу, у меня есть моя прекрасная жена Катя. У неё какая-то потрясающая воля и душевная сила. Она замечательно умеет вытянуть меня из тумана и забвения, когда не хочется думать о том, каких-то важных личных штуках (я знаю, что ты немедленно задашь вопрос, о каких именно, но не буду на него отвечать). Она меня всё время за шкирку вытягивает.

Я считаю, это совершенно невероятно, потому что вообще гораздо сложнее вытянуть из этого забвения другого человека, чем себя. — Заставить не себя, а другого человека начать о чём-то думать — это почти никто не умеет.

У меня есть подозрение, что обычно отношения заканчиваются плохо, потому что один улетает, а другой с этим ничего не делает.

Я легко воспринимаю критику, сильно проще, чем многие. Но при этом так же легко могу про эту критику не думать. То, что она появляется — очень важно. Тут ещё проблема — если ты будешь всегда на критику огрызаться, то в конце концов тебя перестанут критиковать. Ты окажешься в вакууме собственного мозга.

Мне совсем несложно убедить себя, что у меня всё классно и проблема не во мне.

— Катя нашла что-то, что тебя задевает?

— Нет, она просто говорит, что думает.

— Постоянно долбает?

— Почему постоянно? Периодически.

— Из-за чего возникает состояние тумана и забвения?

— Из-за душевной лени.

Когда ты засыпаешь, проблемы уходят на второй план. Ты можешь лечь на диван, почитать книжку, посмотреть фильм, поиграть в FIFA, выпить и не думать о том, о чём думал весь день в рутинном рабочем режиме. Гораздо проще не думать, чем думать.

— Если бы не было Кати — ты сам выходил бы из этого состояния?

— Понятия не имею. Отсутствие человека, смотрящего со стороны, делает картину однобокой. Когда кто-то приходит к тебе на что-то жаловаться: «Вот, такие гондоны вокруг!» — самое простое — похлопать по плечу и сказать: «Да, да, гондоны, да, бедный, да» (хлопает меня по плечу — И. S.).

Это с одной стороны, а с другой — ты ведь в этот момент обманываешь человека. Потому что это самое простое, что можно сделать. Гораздо сложнее сказать: «Подожди, давай разберёмся, что случилось, может они не совсем гондоны, а ты не совсем бедный». Это может быть болезненнее, это может быть обиднее, но это лучше, чем мнимая поддержка из-за которой в конечном счёте всем будет хуже. Часто люди живут вместе и похлопыванием всё время занимаются, но, мне кажется, тогда они улетают из реальности.

— Среди сотрудников Медузы есть люди, которые могут тебе сказать то, что думают?

— Я очень надеюсь, что все сотрудники Медузы могут мне сказать, что думают. Хотя это наверняка не так. Вообще, быть начальством — омерзительно. Вот таким настоящим начальством — когда тебе представляют ситуацию не как она есть, а как её должно видеть начальство.

Мне кажется, мы все на равных, но, может, мне так просто считать легче — я-то «начальник», мы про себя шутим, что мы «топ-менеджеры» (не дай бог такое когда-то начать всерьёз говорить). Но всё равно — когда ты «топ-менеджер», думать, что мы все на равных, проще, чем если ты в этой ситуации не находишься.

Тут ещё проблема, что начальником я работаю с двадцати лет, я очень мало работал не в этом статусе, и это, возможно, проблема.

Мне важно, чтобы было товарищество, чтобы любой человек мог сказать, что он думает, а не воспринимал меня как «начальника».

Ещё одна проблема в том, что я привык быть самым маленьким везде. Я с рождения был младшим братом — и так везде себя и чувствую. И когда я стал главным редактором, я был самым младшим в редакции.. А сейчас вдруг выясняется, что я совсем не младший. Тридцать один год — не то чтобы очень мало.

Я не могу на это пожаловаться никому из друзей, потому что все они старше меня и вообще не сочувствуют. Однажды я пожаловался на это Илье Ценциперу, который меня на 20 лет старше. Он, скажем так, не очень это оценил.

Мне всегда кажется, что человек, с которым я общаюсь, старше меня. Даже если человек на десять лет младше. Поэтому у меня искажённый взгляд на работу, и хочется, чтобы все были на равных.

— Со мной у тебя нет такого ощущения?

— Тебе сколько лет?

— Девятнадцать.

— Ну, у меня ощущение, что мы примерно ровесники. Хотя я бы не сказал бы в жизни, что тебе девятнадцать лет.

— А сколько?

— Ну, двадцать шесть, двадцать семь.

—!

— Ну вот для тебя это очень много, а я, например, себя воспринимаю двадцатилетним, как правило.

СУЩЕСТВОВАНИЕ ТВОЕГО ПОКОЛЕНИЯ ДЛЯ МЕНЯ СТАЛО НЕПРИЯТНОЙ НЕОЖИДАННОСТЬЮ.

Я пытаюсь это как-то осознать. Зачем — пока не знаю, не очень далеко ушёл в этих размышлениях.

Когда-то мне казалось, что очень классно общаться с людьми старше себя, а потом стало казаться, что очень классно общаться с людьми младше себя. Раньше я в принципе не думал, что такие люди существуют.

— От старших больше не торкает?

— Нет, просто ты всегда смотрел в одну сторону и думал: «Как там интересно». А потом оглянулся и увидел: «Ого, а там-то как интересно!».

— Насколько ты чувствуешь себя одиноким?

— Я не чувствую себя одиноким.

Хотя, я люблю чувствовать себя одиноким. Знаешь ощущение, когда ты выпил, слушаешь грустную музыку в наушниках и желательно находишься один в каком-нибудь городе? Очень приятное ощущение. У меня оно бывает, оно у всех бывает, но я очень мало из-за него мучаюсь, и это мне очень помогает в жизни. Вообще, у меня не очень много душевных мучений в голове. Иногда я об этом жалею, но жить так, конечно, проще.

В школе я был страшно стеснительным мальчиком, у меня были друзья, но было очень тяжело. Начиная с университета это всё прошло.

Школьная дружба — когда вы как бы дружите, но не понимаете, зачем.

У меня со школы практически друзей не сохранилось, я вообще её вытеснил из головы. Не люблю школу.

Когда я смотрел сериал «Оттепель», я увидел актрису в главной роли, Аню Чиповскую. Понял, что очень знакомое лицо. Как после амнезии: вроде лицо знакомое, но что происходит, ты вообще не понимаешь. Вдруг происходит озарение: я понимаю, что мы восемь лет учились в параллельных классах. Дальше мы встретились и полтора часа говорили друг с другом о том, как же мы ненавидим нашу школу.

У меня со школой вообще очень скептические отношения. Для места, где человек проводит десять-одиннадцать лет там недопустимое количество глупости. Количество глупых людей, которые пытаются тебе сказать, как тебе жить, в школе запредельно. Количество неприятных людей, с которыми ты должен там сталкиваться, количество странных вещей, которые ты там усваиваешь, количество бессмысленного времени, которое ты там проводишь, зубря то, что после экзамена тебе никогда в жизни не понадобится — запредельно. Количество алогичного там — абсолютно запредельно. Всё это — ужасно устаревшая конструкция, придуманная в другой реальности, где работают люди, потерявшие с нормальной реальностью какую-либо связь и делающие так потому, что так делать надо. А ещё очень многие из них совершенно не любят или боятся детей.

Это всё построено на взаимном унижении, скуке и отчаянии. Бывают, конечно, исключения: у меня было некоторое количество замечательных учителей. История и география мне стали интересны именно из-за учителей истории и географии, но, в целом, школа — очень странная вещь. Почему всё вокруг интересно, кроме школы?

— У тебя дети учатся в школе?

— Трое учатся: старшая дочка — в Тель-Авиве, младшая — в Москве, в Гнесинке, а старший сын — здесь, в Риге, в обычной школе. Про Израиль я ничего не могу сказать, Гнесинка — немного другой тип школы, где тебя всё-таки учат быть музыкантом. Про школу, где учится Лёва, я ничего говорить точно не буду. И про остальные тоже. А то, знаешь, где-нибудь кто-нибудь прочитает. Всё хорошо!

— Хе-хе.

— Да нет, знаешь, всё правда нормально. Это начальная школа, что в начальной школе может быть такого? Главное, чтоб не буллили, и обстановка была приятная. Остальное — неважно.

— Ты не думаешь забирать потом Лёву на семейное обучение?

— Нет.

Мне кажется, единственное, чем может быть по-настоящему полезна школа — хорошей средой, где есть другие дети.

Семейное обучение лишает детей социума, это страшно неправильно. Другое дело, что иногда дети попадает в такой социум, которого их лучше лишить. Но это вопрос выбора среды.

— Университет ты считаешь для них обязательным?

— Меня отчислили с пятого курса, мне сложно сказать. Я не готов считать что-то для них обязательным, пока им до этого ещё довольно долго. Надо посмотреть. Я бы, конечно, хотел, чтобы они в него пошли.

— Почему?

— Ну, во-первых, по дефолту: университет — тоже социальная среда. Когда я учился в РГГУ, это дало мне некоторое количество знаний, небольшое, правда, но это уже ко мне вопрос: я стал серьёзно работать на третьем курсе, и стало уже не до учёбы.

Университет дал мне дикое количество знакомств друзей, жизни. Это невероятно важно.

В жизни самое важное — люди.

Я вижу, как устроено современное медиаобразование: все стараются сделать магистерские программы про медиа. У них одна и та же проблема: единственный способ научиться работать с медиа — работать с медиа. Я не понимаю, как этому можно научиться на теоретическом уровне. Более того, всегда вижу проблемы у людей, учившихся теории: они к ней слишком серьезно относятся, а теория немедленно начинает противоречить практике!

Система образования очень слабо связана с происходящим в реальном мире.

Образование, призванное готовить практиков, — мне кажется очень странным. Если ты собираешься быть историком, заканчивать истфак, — вполне понятное действие. Но люди же не идут в университеты, чтобы стать учёными. Большинство людей работают в практических профессиях.

Не надо воспринимать университет как место, где ты научишься тому, чем будешь заниматься в жизни.

Можно относиться к нему как к месту, где ты подружишься с людьми, узнаешь что-то интересное, тебя научат правильно думать или — мы с Поливановым сегодня записали об этом подкаст — правильно читать тексты, но это базовые вещи, не совсем про образование.

Впрочем, я тут только про своё. У меня есть друг микробиолог, работавший редактором, он в 40 лет пошел в Вышку получать второе образование юриста — ну и там нет вопросов, зачем это нужно. Так что все мои измышления касаются того, чем я занимаюсь, а не биологов и юристов.

— Какой главный кайф в том, чтобы быть Ильёй Красильщиком?

— Вау.

(пауза в 22 секунды)

Ты знаешь, я не понимаю твоего вопроса. Потому что…

(ещё секунд семь)

Да не, я просто не понимаю, что это значит, на самом деле.

— От чего в твоей жизни тебя больше всего прёт?

(пауза в пятнадцать секунд)

— От того, что меня окружает много людей, которых я люблю и которые, мне кажется, любят меня — мне очень повезло с семьёй. Я имею в виду и Катьку и детей, но и вообще всех — родителей, сестру, мам двух моих дочек.

Мне очень повезло с тем, что вокруг меня нет войны.

Мне бывает очень интересно. Знаешь, бывает, тебя не зажигает ничего, а я понимаю, что мне может быть по-настоящему интересно, понимаю, когда это так, а когда — не так. Это большое везение.

Ещё у меня однажды получилось. Когда я стал главным редактором в 21 год, у меня вообще ничего не получалось. В какой-то момент меня вызвал Ценципер на разговор в клуб «Маяк» — я уверен, что для него это было испытание, потому что он его ненавидел. Кажется, мы пошли туда только потому, что я ходил в «Маяк» каждый день. Илья мне сказал: «Слушайте, вам нужен собственный успех. У вас должно один раз получиться». В какой-то момент у меня получилось, и всё пошло. Ты ведь на самом деле не знаешь, как всё устроено, как всё работает, ничего не понимаешь, тебя никто к этому не готовил — тут что-то щёлкает и получается. Я до этого момента дожил — мне повезло.

— Что это был за успех?

— Не что-то конкретное, просто что-то получалось.

Вдруг из массы хаоса, непонимания, рассеянности, боли и неуправляемости начала складываться какая-то команда, стало что-то получаться, интересно стало. Это очень сложно конструировать. Ты должен стараться, плюс какое-то количество везения, плюс ещё чтоб с людьми вокруг повезло. У меня это в какой-то момент сложилось. Не сложилось бы — всё пошло бы совсем по-другому. Как именно — никто не знает.

— Какие черты в себе ты больше всего не любишь?

— Я очень громко говорю.

Я теряю вещи — за день могу потерять несколько. Зато у меня есть талант почти всё находить. Я ретроспективно простраиваю маршрут, по которому ходил в Москве или в Риге и обзваниваю места на нём. Очень сложно что-то по-настоящему потерять, вещи крадут очень редко.

Я раздражителен.

Очень сложно говорить о том, что ты в себе не любишь, потому что есть дикий соблазн заняться самодовольным самоуничижением. Когда ты начинаешь перечислять все эти качества, из них делается вид «О, Господи, как он себя любит!»

Я лучше полюблю себя в душе, а не публично.

— Когда тебе в последний раз было по-настоящему страшно?

— Когда я съел грибов в Амстердаме. У меня был бэд-трип.

— Расскажи.

— Рассказать… Ну ладно, мне кажется, пора рассказать эту историю.

Мы были в Амстердаме с Ваней Колпаковым и нашей бывшей коллегой Нелли, уставшие и задолбанные. Я попробовал грибы, попросил маленькую порцию, заплатил за них кредитной карточкой. Дальше мы сидели в «Макдоналдсе», и мне казалось, что вообще ничего не происходит. В какой-то момент из красных подносов начали расти листья и деревья, а Нелли с Ваней превратились в стены космического тоннеля, по которым стали ходить космические корабли. Я запрещал им ходить и вообще двигаться, потому что когда у тебя стены Вселенной вот так вот стоят, то их нельзя двигать.

Сидели мы, сидели, потом вышли. А там улицы расчерчены карандашом, сфинксы растут, и пространство меняется, и время меняется. В этот момент я начинаю думать, что это навсегда, и начинаю бояться.

Ходим мы, значит, ходим, ходим. Темнеет. Я начинаю играть в прятки с Колпаковым, типа, квест такой. Мы идём — я прячусь. В какой-то момент квест заканчивается фразой «Илья, нам туда». Я теряюсь, хожу по тёмному Амстердаму, ничего не соображая. Понимаю, что нахожусь внутри своего собственного сознания, всё, что вокруг меня — выдумано, я попал в ловушку, это чистилище, и, вообще, жалко, что я до этого не верил в Бога, потому что явно Он существует и мне теперь кранты, надо было раньше думать. Поскольку всё находится внутри моего сознания, я могу делать всё, что угодно. Я ложился на тротуар и думал: вот тут у меня проходят люди, вставал, обнимал их, шёл дальше. Я всё помню ещё, к сожалению! Думал, какой ужас, я в чистилище, я в чистилище, а может — уже в аду.

В Амстердаме мы жили на лодке, на которую Ваня с Нелли приехали на день раньше меня. Я, соответственно, не знал, где эта лодка находится. Я понял, что путь моего спасения — лодка, а чтобы попасть на лодку, нужны Ваня или Нелли, а чтобы появились Ваня или Нелли, я их должен выдумать. Поэтому я подходил к людям и говорил: «Ты — Ваня!» — и почему-то ничего не получалось странным образом. Я зашёл в бар, попытался налить себе пива через стойку — на меня почему-то стал ругаться официант, а бармен говорит по-русски: «Всё нормально, всё нормально». Мы зашли с ним в туалет, он похлопал меня по спине и говорит: «Оh, police!». Мы выходим — и действительно, полиция, амстердамская, феноменальная, которая говорит: вы откуда, что с вами? Я говорю: «Я из России, я съел грибов». Они — ну ладно, до свидания. На этом общение с полицией закончилось. Потом я понял, что пакет с вещами, купленными для Кати, который я всё время носил с собой — это жизненная ловушка, и я просто побежал, выкинул его, и убежал. Это единственный случай, когда я помню, как я потерял вещи.

В результате я каким-то удивительным образом вырулил к вокзалу, поспал на брусчатке привокзальной площади и понял, что с моей головой происходит что-то, что я совершенно не контролирую, и это очень страшно. Кажется, это и есть классический бэд-трип. Это было по-настоящему страшно. Хорошо, что я не прыгнул в канал. Я дошёл до камеры хранения на вокзале и даже каким-то образом смог взять там вещи. Способность человека к выживанию очень велика.

— Но в Бога после этого не поверил.

— Нет. Разуверился очень быстро. Возможно, зря. Не уверен, что бэд-трип — лучший способ уверовать в Бога. Хотя кто знает. Надо бы обсудить с РПЦ.

— О чём ты мечтаешь?

— О какой-то абстракции. Но вообще я мечтаю пожить в месте без нашего адического климата. Мне очень жалко, что мои еврейские предки, скитавшиеся по всему миру, в конце зашли в регионы с такой ужасной погодой.

Я ненавижу зиму, не могу больше на неё смотреть, не вижу в ней ничего хорошего и уже давно не представляю, зачем мне она нужна.

Но опять же, я понял по переезду в Ригу, что иногда ты о чём-то мечтаешь, а когда это получаешь, выясняется, что в принципе ничего не изменилось. Потому что это всё про тебя, а не про внешние обстоятельства.

ПРЕДСТАВЬ МЕЧТУ, А ПОТОМ ЗАСУНЬ ТУДА СЕБЯ — И ВЫЯСНИТСЯ, ЧТО ТЫ ТАМ ВСЁ ВСЁ РАВНО ИЗГОВНИШЬ.

— Где бы ты хотел жить?

— Я в какой-то момент решил, что жить надо так: зимой — в какой-нибудь Барселоне или Тель-Авиве (хотя в январе в Тель-Авиве не то чтобы идеально), а летом — где-то в этих широтах. На самом деле в каком-нибудь Нью-Йорке или Амстердаме зима гораздо приятней. Когда ты месяц посмотрел на снег, а потом зацвели тюльпаны. Остальное — просто омерзительно, высасывает из тебя всё, ты становишься ещё хуже, чем ты есть на самом деле.

— Твои дети — билингвы?

— Нет. Рига — русскоязычный город, в языковую среду погрузиться практически нереально. Нужно специально стараться. Я не уверен, что в этом есть смысл.

У меня нет плана жить всю жизнь в Латвии. Делать детей билингвами по-латышски, при том что латышский они всё равно забудут, когда вырастут — смысла нет. Вот английский если бы выучили, было бы классно. Но здесь это невозможно.

— Ты довольно много говоришь, что не намерен всю жизнь прожить в Латвии. Хочешь уйти из Медузы или перейти на удалённую работу?

— Не надо из этого строить конкретные цели. Я просто не воспринимаю Ригу как город, где я буду жить всю жизнь.

Я не планирую работать пятьдесят лет в Медузе. Сорок, в принципе, тоже. Дальше — надо обсуждать.

— Что бы ты хотел делать дальше?

— Не знаю. Но вряд ли СМИ.

Я умею рассказывать истории, но истории рассказывают не только средства массовой информации. Истории рассказывать очень интересно. Я не уверен, что в принципе умею делать что-то ещё. Но вообще нам столько всего ещё нужно сделать, что это бессмысленный разговор.

— Что такое идеальная «Медуза»?

Идеальной «Медузы» не существует.

Если могло бы быть что-то идеальное — не нужно было бы ничего делать.

Нет эталона «Медузы». Ну, то есть, эталон медузы существует, а эталона «Медузы» — не существует.

— Когда ты в последний раз плакал?

— Только что на каком-то фильме, где есть дети и родители и дети теряются, а потом находятся. Я теперь на всех фильмах про детей плачу. Просто меня цепляет. Вот родители, маленький ребёнок, они разъединились, что-то случилось — я плачу, и счастье. Фильм при этом может быть очень плохим.

Ещё я плакал на концерте Arcade Fire. Ну ладно, почти плакал.

Ещё — из-за Кемерово, два дня, реально. Первый раз в жизни я плакал из-за новостей. Ничего не мог с собой сделать. Читал текст Иры Кравцовой и не смог его дочитать — закрыл стеной слёз глаза и дальше два дня… Ничего в жизни меня так не перепахивало, как Кемерово. Вообще. Никогда.

Это русское коллективное распиздяйство убило десятки детей. Это серая жижа. И мы все — ее часть. И пока ничего не случится, оно все течет и течет. А потом все встрепенутся на пару дней, посмотрят на рыдающих родителей, посадят тучу народу, не разбирая, — и опять плывут.

ПРОСТО ПО БАШКЕ УДАРИЛИ ЭТИМ РУССКИМ РАСПИЗДЯЙСТВОМ. ТОТАЛЬНЫМ: МЫ ВСЕ, К СОЖАЛЕНИЮ, ЧАСТЬ ЭТОЙ ВЕЛИКОЙ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ.

— Если бы ты получил карт-бланш от судьбы на то, чтобы мгновенно освоить любую новую область, какую бы ты освоил?

— Космические корабли бы строил с большим удовольствием.

С другой стороны, я знаю человека, который получил диплом инженера космических войск и стал дизайнером. Но космические корабли классно строить, наверное.

— Почему?

— В этом есть какая-то безусловная важность.

С одной стороны, есть вопрос: нафига запускать зонд на комету Чурюмова-Герасименко? Зачем отправлять что-то к Плутону? С другой стороны, это очень тупой вопрос. Ну он же летит к Плутону! Всё! Это вопрос, на который не надо отвечать. Блин, ты к Плутону что-то отправляешь! Всё, вопросов нет.

То, что я её строю двадцать лет, а потом она двадцать лет летит, и, возможно, сломается в любой момент, немножко омрачает эту профессию. Или, например, ты строишь её двадцать лет, а потом она на старте взрывается. Но всё равно же, к Плутону.

— У тебя есть текст, за который тебе как журналисту стыдно?

— Ну, я мало текстов писал.

— Поэтому и спрашиваю.

— Наверное, да.

А, да! Он вот такого размера (показывает растопыренные большой палец и мизинец — И. S.). Я стал редактором «Афиши» в двадцать лет, и мы делали номер под названием «Пятьдесят сериалов всех времён и народов». Это был 2008 год. Там было пятьдесят текстов, мы их распределили по редакции. Было несколько текстов, которые никто не написал, в том числе текст про сериал «Ликвидация» и лид к нему. Я был в ступоре. Вот перед тобой номер журнала «Афиша», и тебе нужно в него что-то написать. А ты журнал «Афиша» с детства читаешь.

От осознания, что тебе нужно написать буковки, и они будут в «Афише» опубликованы — ТЫ В УЖАСЕ ИСЧЕЗАЕШЬ.

Бывало, ты просишь хорошего автора написать текст в журнал «Афиша». Он присылает ад, потому что пытается написать не свой текст, а текст для журнала «Афиша». Он теряет себя в этот момент. А меня в этот момент вообще не было. Я вообще не писатель, совсем. В результате я написал жуткий абзац текста про сериал «Ликвидация» и никогда его не перечитывал, но очень хорошо помню, что это был ужасный текст. А лид я, по-моему, попросил кого-то за меня написать.

— Ты скучаешь по «Афише»?

— Больше всего я скучаю по нарезанной двухнедельными промежутками жизни.

Раз в две недели ты сдавал номер. Что бы ни случилось, через пятницу ты будешь сдавать номер. Дальше — хоть потоп, но через пятницу ты будешь сдавать номер. Кроме двух отпусков, которые ты знаешь на год вперёд и когда в отпуск уходят все.

Если ты сделал плохой номер — ты понимаешь, что бездарно прожил две недели и насрал в вечность.

Если ты сделал хороший номер — ты молодец. По этому двухнедельному ритму я часто скучаю. Сейчас этого ритма нет: ты всё время должен думать о чём-то разном.

Странно так: мне тридцать лет, я обладаю навыком делания бумажных журналов, который никогда больше не понадобится. Это умерло. К сожалению, современный мир не любит ритм.

— Что тобой сейчас движет — желание славы, заработать денег, переехать из Риги?

— Не, ну что скрывать, ни от денег, ни от славы не откажусь. С первым пока что перспективы туманные, а второе — слишком сложно померить. Ты всегда можешь найти кого-то более или менее славного.

Чтобы заработать много денег, лучше выбирать другую профессию. Не сказать, что мы все тут плохо живём, но наша работа — точно не про зарабатывание денег. Люди, которые работают в медиа, чтобы заработать деньги, очень быстро из них вылетают.

Медиа — очень плохой бизнес. В нём главная цель — сделать медиа, а не заработать денег.

— Так, а что тобой движет-то?

— Обострённое чувство конкуренции. Хочется быть круче.

Когда я работал в «Афише», рядом был журнал «Большой город». Его делал мой лучший друг Филипп Дзядко. У меня было ощущение, что мы соревнуемся. Я всегда был в отстающих, мне было куда стремиться.

Во мне постоянно есть ощущение, что нужно кого-то перебороть, победить.

Когда конкуренция пропадает, ты расслабляешься и думаешь, что ничего не может случиться. В какой-то момент я выдумал себе, что я должен вопреки всему (а в российских медиа ты всегда всё делаешь вопреки всему) сделать так, чтобы «Медуза» зарабатывала деньги. Это странная цель, потому что не самая важная для души. Но доказать, что можно сделать издание про то, что оно само хочет, коммерчески успешным, я хотел. Проблема в том, что это всё равно будет суперхреновый бизнес, но всё равно надо выдумывать себе какие-то внутренние соревнования.

Элемент славы, конечно, есть. Журналист — очень тщеславная профессия.

— С кем вы сейчас соревнуетесь?

— Вот сейчас я как раз не понимаю, с кем мы соревнуемся. Надо придумать.

— Число подписчиков в Фейсбуке (115 594 человека) твою славу не удовлетворяет?

— Хе-хе. Нет. Ну на самом деле я просто не верю в эту цифру. Если там такая цифра, у каждого поста должно быть десять тысяч лайков. Но почему-то их не столько! Поэтому мне кажется, это какая-то хуйня.

— Ты занимаешься спортом?

— Бадминтоном.

— Что он тебе даёт?

— Это первый вид спорта, в котором я не чувствую себя полным обсосом. Я всё равно играю хуже, чем Поливанов, с котором мы ходим играть, но я себя не чувствую полным дебилом. Я получаю от бадминтона удовольствие.

Мне всегда в спорте очень скучно, а в любых командных видах спорта я очень плох. Спорт — не моё. И музыка — не моё. Я учился в музыкальной школе и точно знаю, что у меня нет таланта к исполнительству.

— На чём ты учился?

— На гитаре, классической испанской гитаре. Четыре года.

— Насколько ты доверяешь людям?

— Я доверяю людям.

У меня бинарная логика в этом смысле: либо очень доверяю, либо очень не доверяю. Это упрощение не правильно, потому что я могу очень очароваться человеком, так, что станет казаться, что всё, что он говорит — правильно. Базово людям нужно доверять, или не иметь дела вообще, потому что иначе начинается всякая гадость.

Нужно исходить из презумпции, что человек рядом с тобой — не дурак и хороший.

Лучше ты ошибёшься в эту сторону, чем в противоположную.

— Как бы ты хотел умереть?

— Я бы хотел, чтобы это случилось нескоро и не хочу об этом думать.

Меня немножко тревожит медленное угасание в муках. Я бы хотел, чтобы пока всё продолжалось.