Григорий Туманов

— Расскажи про последнюю книгу, которая на тебя повлияла.

— Трудно сказать о последней, но когда я себя странно чувствую — люблю обращаться к Дилану Томасу. Я не то, чтобы большой поклонник стихов, но стихи Томаса заставляют собрать мысли по кусочкам. От них веет запахом сырого леса, дикой свободы, конского пота. Понимаю, что это звучит примерно, как пост в инстаграме какой-нибудь дивы, но я действительно люблю к нему обращаться.

Бывает такое состояние, когда не понимаешь, кто ты, что делаешь и куда движешься. В психологии это называется деперсонализацией. Такое происходит, когда ты находишься в бешеном темпе нашего чудесного медиастартапа и тебе нужно просто зафиксировать себя в моменте, притормозить, стать чуть более осознанным. Мне в этом очень помогает ходьба и стихи Томаса. Они — как дорога.

— Давно деперсонализация была в последний раз?

— Не далее как на прошлой неделе. Мне очень помогла тогда поездка в Суздаль — мы ездили с коллегами на фестиваль «Человек мира» в поезде, где каждый вагон отдан под какой-нибудь перформанс. В Суздале я был во второй раз. Там мне удалось немного замедлиться, потому что уезжал я туда в состоянии белки в колесе.

В ночь на воскресенье, глядя на луг, на котором все смотрят «Андрея Рублёва» в ночи, на детей, играющих там в свете фар «буханки», припаркованной на углу, на лес, темнеющий рядом, я подумал: «Вроде, я собрал себя воедино, вроде, я снова есть».

— Назови минусы «Батеньки».

— Главный его минус — я.

Я ужасно недоволен собой. Мне банально не хватает времени, чтобы что-то проработать лучше, посмотреть, куда мы движемся, придумать новые форматы, ещё пять раз отправить корреспонденту текст, чтобы он его переписал. Я думаю, со временем ситуация исправится: мы наймём ещё людей на редактуру, и минусов поубавится.

— Ты понимаешь, куда дальше двигаться?

— В плоскости «Батеньки» или в личной?

— В обеих.

— В плоскости Батеньки мы сейчас находимся в путешествии по очень оживлённому водоёму на самостоятельно сконструированной лодке из канистр, досок и всего остального. Неизвестно, чем этот водоём заканчивается. Но куда движется «Батенька» и во что я хочу его превратить, я понимаю: в издание с вдумчивыми, хорошо прописанными текстами, которые мало кто делает, в издание, которое ходит туда, куда не ходят обычно другие.

Мы не конкурируем с информационными изданиями, но всё равно рассказываем о мире. В РБК вы прочтёте про курс доллара, про то, что творится с группой Вагнера в Африке, но есть ещё много вещей, о которых читать негде — личностные вещи, что ли. Мы эту нишу и занимаем, и осваиваем, и продолжим осваивать.

В плоскости личного… Тридцать лет — прикольный возраст.

Ты вдруг понимаешь, что очень хорошо чувствуешь каждую свою мышцу, понимаешь, кто ты, какой ты, что ты накопил за прошедшие годы, что тебя сформировало. Учишься с интересом наблюдать за собой, понимаешь, что можешь и проиграть, и выиграть, и ещё десять раз осознанно поменяться. Очень любопытное состояние.

Любимое стихотворение Григория Туманова у Дилана Томаса

Процесс раскручиванья непогоды

В глубинах сердца так суров:

Раскручиванье непогоды в венах

Всю влажность иссушает разом.

Ночь превратится в день, а червяков

Сожгут бесчисленные солнца крови.

Процесс, в глазу начавшийся, пророчит

Окостененье, слепоту. Из лона

Исходит смерть, по мере выхожденья

Оттуда жизни…

Тьма в непогоду глаз — неотделима

От света их. Так монотонно море

С упорством бьётся о сухие скалы,

А семя, из которого растёт

Лес лона, по вине безветрий сонных

Иссохло и пропало…

А непогода в мышцах и костях

То вдруг дождливая, то вновь сухая,

Невольно будит мысль о мертвецах,

О призраках, что мечутся, мелькая

Перед глазами…

Непогода в мире

Столкнёт к лицу лицом

Фантомы. И малыш, которого любили,

В их тень двойную погружен. Луну

Вдувает в солнце непогодой чёрной,

Задёргивающей наши шторы — поры,

И сердце возвращает наших мёртвых…

Перевод Василия Бетаки

A process in the weather of the heart

Turns damp to dry; the golden shot

Storms in the freezing tomb.

A weather in the quarter of the veins

Turns night to day; blood in their suns

Lights up the living worm.

A process in the eye forwarns

The bones of blindness; and the womb

Drives in a death as life leaks out.

A darkness in the weather of the eye

Is half its light; the fathomed sea

Breaks on unangled land.

The seed that makes a forest of the loin

Forks half its fruit; and half drops down,

Slow in a sleeping wind.

A weather in the flesh and bone

Is damp and dry; the quick and dead

Move like two ghosts before the eye.

A process in the weather of the world

Turns ghost to ghost; each mothered child

Sits in their double shade.

A process blows the moon into the sun,

Pulls down the shabby curtains of the skin;

And the heart gives up its dead.

В тридцать у тебя состояние, будто тебя для чего-то долго тренировали, ты долго впитывал какие-то знания, и тебя впервые выпустили на ринг.

— Расскажи о наблюдениях за собой.

— Например, ты вдруг больше начинаешь понимать, сколько в тебе от родителей, а сколько — от тебя самого. Начинаешь спокойнее смотреть на деструктивные желания, начинаешь понимать, откуда они возникают, почему от них можно отказаться или, наоборот, не стоит. Это прекрасное осознание ответственности за всё, что ты делаешь. Ты понимаешь, что у тебя есть право на то, чтобы любым образом построить свою жизнь, но при этом чётко осознаёшь ответственность, которую за это можешь понести. Это круто.

В тридцать лет ты ещё молодой, хотя у нас в редакции шутят о том, что первое кино, которое я посмотрел — « Прибытие поезда » ( немой документальный короткометражный фильм 1896 года — И.S. ).

— Сколько в тебе от отца?

— Много. Инструментарий, с помощью которого я взаимодействую с окружающим миром — процентов на восемьдесят от него.

Например, отчасти архаичное воспитание и представление о роли мужчины в семье. Наверное, по нынешним меркам это очень по-сексистски, хотя я не могу назвать себя сексистом и абсолютно уважаю желание платить за себя, шерить счёт, добиваться равных зарплат с мужчинами. Все эти реплики про «варить борщ на кухне — удел женщины» я не разделяю. Я имею в виду повышенную ответственность мужчины за семью, про силу…

Отец учил меня при драке никого не добивать.

Если понадобилось пустить в ход кулаки, достаточно, чтобы человек просто уяснил свою неправоту. Из-за этого на занятиях по тайскому боксу я очень высоко поднимаю подбородок после удачных комбинаций.

Мой отец 1938 года рождения, и воспитание у него мушкетёрское. От него — авантюризм, от него же — вспыльчивость и нетерпимость к хамству. Драматичность ещё от него — моя жена постоянно смеётся из-за моего драматизма в простых ситуациях, типа, буду сидеть на окне, курить и смотреть вдаль, если что-то случилось. От него же абсолютная уверенность в том, что ты делаешь.

— У тебя был в детстве особенно запомнившийся случай с папой?

— Я помню момент, когда он водил меня за руку по улице, смастерив мне из ватмана шлем пса-рыцаря. Мне было лет пять, и шлем был размером с меня. Я чувствовал себя самым опасным человеком во дворе, хотя все на меня, естественно, косились: почему на ребёнке какая-то бумажная фигня с рогами?

Я помню моменты, когда он ругался на меня. Например, когда я впервые пришёл домой пьяный. Я понимал, что меня не будут бить и орать, но его выдвигающаяся нижняя челюсть, означавшая высшую степень недовольства и разочарования — страшнее любого ремня или крика.

Я помню, не из детства, правда, как я сижу с ним, пью виски на дне рождения и понимаю, что ему семьдесят восемь лет, мы выпили на двоих бутылку виски, и он меня перепил.

Всё, что он мне прививал — в духе «быть спокойным и упрямым».

— Как думаешь, он бы тобой сейчас гордился?

— У нас были об этом разговоры. Он говорил лет пять назад, что я его перерос и что теперь он может спокойно помирать. Понятно, что это было сказано одновременно любящим отцом и коллегой, но мне бы хотелось верить, что он мной гордился бы.

Я пока не успел совершить ничего, что могло бы разочаровать отца.

Его безграничная любовь строилась на том, что страх и ощущение собственной слабости — это нормально. Иногда тебе кажется, что руки опустились, но не ропщи. Просто осознай, пойми, что с этим делать, и двигайся дальше. Когда руки опускаются, возникает ощущение, что я бедный и несчастный, и появляется вопрос: «Почему бедный и несчастный именно я?». Его надо гнать от себя. Это совершенно неконструктивное ощущение.

Мне не хватает отца, особенно в тридцать. Кажется, что вот сейчас-то и надо советоваться, даже не как сын с отцом, а как мужчина с более мудрым мужчиной — во всех смыслах, в том числе в старомодном. Но я понимаю, что это скорее была бы какая-то терапевтическая штука: мы достаточно много говорили с ним, чтобы у меня в голове создалась нейросеть, дающая ответы на мои вопросы. Кто-то из знакомых мне сказал: «В тебе всё есть, обращайся внутрь себя почаще, потому что он внутри тебя и находится». Я склонен это разделять.

— Что самое сложное в твоей работе?

— В разное время это были разные вещи. Если мы говорим о журналистике и, как бы нескромно это ни звучало, о моём месте в ней, сначала самым непростым было стать человеком, которому дают где-то публиковаться. Ты испытываешь абсолютное счастье, когда тебе дают публиковаться, учат и при этом ещё дают какие-то деньги. Потом тебе кажется, что самое сложное — доставать какие-то темы, быть замеченным и перейти в какое-нибудь более классное издание. Потом ты начинаешь понимать, что сложно — это про эмоции, гуманизм и странные нравственные ситуации, особенно если ты любишь профессию, увлечён ей и не разделяешь с жизнью.

— Например?

— Когда были теракты в московском метро — на Парке культуры, Октябрьской — я работал в «Газете.ру» и, написав быструю утреннюю заметку, поехал по больницам искать пострадавших. Мой источник из МЧС параллельно отзванивался и диктовал имена раненых, чтоб я мог искать их и их родственников.

После окраинных больниц я поехал в Первую Градскую, поводил носом, понял, что всё, что мог, собрал. В какой-то момент во дворе встретился с женщиной, которая искала дочь, ехавшую в том поезде. Мы разговорились, я сказал, что в списке раненых у меня её нет. Мы обменялись контактами, я предложил свою помощь, если что — вот у меня источник, довольно надёжный, я перезвоню, как станет что-то известно. Конец истории предсказуем: как только я вышел за территорию, мне позвонил источник, продиктовал список погибших, и в нём, естественно, обнаружилась эта девушка.

Я сел, закурил и долго-долго думал, имею ли я право звонить этой женщине и говорить, что её дочь погибла. Тогда решил, что нет, не имею в силу того, что я не тот человек, который умеет лично сообщать о том, что кто-то у кого-то погиб.

Пока эта женщина искала свою дочку, у неё была надежда.

Есть большое пространство для дискуссии в вопросе, насколько ложные надежды конструктивны, но это надежды в первую очередь.

Я для себя решил, что лучше ей побыть в состоянии ложной надежды ещё какой-то час — за это время она, если прагматично говорить, устанет от езды, но будет надеяться. Обрывать эту надежду мне показалось неуместным. Тогда я понял, что ещё одна сложная вещь — моральный выбор: остаться журналистом или человеком. Лучше — человеком.

— Сейчас ты бы так же поступил?

— Мне кажется, да.

Я, правда, не представляю этого: «Здравствуйте, Ваша дочь умерла». Я не очень представляю, как бы это сделал. Я по прежнему не уверен в своём праве на это. Это не трусость, но… А если бы источник ошибся, например? Короче, думаю, так же.

Если говорить о нынешних сложностях в моей работе — почти все они связаны с ответственностью за других людей. Мы вчетвером несём ответственность за всех сотрудников, которые пришли к нам работать и делать прекрасные вещи. Как ни высокопарно это звучит, есть необходимость двигаться вперёд. Она обусловлена тем, что людям нужно платить зарплату, людей нужно мотивировать. Эти люди удивительны, с ними круто, с ними трудно работать, и хочется сохранить их максимальный комфорт. Это сложно, но одновременно — большое удовольствие.

— Как ты себя оцениваешь как руководитель «Батеньки»?

— Мне ещё очень многому предстоит учиться. На встречах руководителей наших медиагрупп я большую часть времени рассказываю, что со мной не так.

Я много чего не умею. Это прекрасное ощущение.

Навык, который приобретаешь со временем — получать знания. Ты начинаешь совать пальцы в розетку и думаешь не о том, что тебе больно, а о том, почему это произошло и почему ты так больше делать не будешь. Ты с благодарностью воспринимаешь разные факапы, потому что они тебя учат. Мой день состоит из бесчисленных микрофакапов. Круто потом их осознавать, утрамбовывать и пытаться понять, как так больше не делать.

— Какой у тебя сегодня был последний факап?

— Я не рассчитал время на планировку текстов. Мне кажется, уехав на следующей неделе, я проведу большую часть времени не в отпуске с семьей, а в вычитывании и перезаказе этих текстов. Тайминг хромает. Тексты можно выпускать лучше.

— Когда тебе в последний раз было по-настоящему страшно?

— Наверное, в мае, когда мне с моим юным медиабизнесом кто-то не заплатил. У нас постоплата, мы сидим и думаем: а мы точно всё правильно делаем? Возникает страх перед неизвестностью. Потом ты говоришь себе: так, минутку, подожди. Всё оплачено? Оплачено. Всё сейчас придёт? Придёт. Чего ты паникуешь, в чём неизвестность? И успокаиваешься, и понимаешь: класс, оказывается, выдержал, значит, можно ещё более экстремальные вещи с собой делать. Потому что любой медиабизнес, особенно когда ты его совладелец — это экстремальный вид спорта.

Тебе не должно быть страшно, потому что ничто не конец. Ничего непоправимого, кроме смерти и отрубленных конечностей, не существует.

— Как бы ты хотел умереть?

— Дома, за работой и с комфортом.

Я бы не отказался умереть, выпив чашку кофе, выкурив сигарету, поев вкусно. Главное, чтобы все успели со мной попрощаться и я успел всем всё сказать и рассказать. Чтобы у ближайших ко мне людей не было никаких невыясненных историй. Отец умер точно так же — выпив чашку кофе, выкурив сигарету и просто перестав печатать на компьютере. Идеально же.

— Какие у тебя принципы воспитания детей?

— Их трудно скомпилировать в суперкраткий список. Один из них — в твоих неудачах не виноват никто, кроме тебя. Поищи проблему в себе, а если ты понимаешь, что в тебе её нет и это стечение обстоятельств — не спрашивай «почему со мной» — да просто потому, что так сложились звёзды. Это не мир пытается что-то тебе сказать или целенаправленно тебя уничтожить.

Жизнь бывает штукой жестокой, а бывает не жестокой. она течёт себе и течёт, вне зависимости от тебя.

Ещё один принцип — всё может быть. Реально всё.

Не предавай.

Если ты не прав — признай свою неправоту.

Не давай себя в обиду.

Всё рано или поздно каким-нибудь образом аукается. Карма существует.

Не нужно испытывать злорадства — это не самое полезное чувство на свете.

— Какие черты в себе ты больше всего не любишь?

— Я не люблю свою вспыльчивость.

Когда меня что-то начинает страшно бесить — порой застилает глаза. А потом выясняю, что это не стоило гнева таких масштабов. Не в смысле, что я прихожу в себя и понимаю, что у меня руки в крови и я кого-то разорвал на части, но могу резко ответить на реплику, которая показалась не такой. Или, глядя на какую-то ситуацию, разгореться, а потом понять, что я не так её трактовал. Короче, у меня слишком быстрая реакция. Может, это кавказские корни.

Мне не нравится в себе периодически возникающая лень. Она есть во всех нас, но судить ли себя за лень или просто принять, что ты дофига работаешь и да, иногда тебя могут покинуть силы, и надо просто лечь спать, а потом ты всё сделаешь?

Мне не нравится меньший приоритет себя по отношению к работе. Что важнее — пойти на встречу или к стоматологу? Я выберу встречу. Понимание, что если ты нездоров, с работой тоже будет не всё в порядке, у меня полуразорвано. Наверное, это тоже идёт из семьи: там для всех работа была не работой, а делом. Я воспринимаю то, чем сейчас занимаюсь, как дело, как ремесло.

Проблемы со здоровьем — помехи, мешающие заняться чем-то любимым и по-настоящему интересным.

Ещё есть дурацкая фраза «Да не, мне нормально». Я её унаследовал от мамы, у неё девиз, как в «Смешариках»: «Пойдём на Северный полюс на сломанных лыжах».

Мама может сама тайком побелить потолок, сама лезвием отциклевать пол, а потом говорить: не, не, со мной всё в порядке, помощь не нужна, всё окей.

Я как-то на тренировке сильно подвернул левую ногу, она разрослась до необыкновенных размеров — доезжал на работу исключительно на такси, или меня довозил партнёр. В какой-то момент я машинально сказал: не вези меня обратно, я спокойно дойду. В машине все хохотали: да, ты делаешь три шага в пять минут, мы просто за тобой поедем, поржём, поснимаем на телефон.

Фраза «Со мной всё нормально» — совершенно неконструктивная, дурная часть характера, игра в Маресьева.

Может быть, я когда-нибудь от неё избавлюсь. Или даже со снесённой половиной черепа буду говорить, что всё нормально.

Может, это такое нежелание напрягать собой людей, даже не для того, чтоб на тебя обратили внимание в духе «посмотрите, какой я драматичный и несчастный», а просто тяга к саморазрушению, как у лемминга. Возможно, она и привела меня в медиабизнес.

— Что тобой движет: деньги, тщеславие, желание донести какую-то мысль?

— Если бы я хотел быстро и легко заработать много денег и повысить качество своей жизни, я бы оставался в той медийной институциональной системе, в которой до этого пребывал. Я продолжил бы работать в GQ, дождался бы какого-нибудь повышения. А в нынешнем виде — существенный дискомфорт, потому что я скорее не заплачу себе, чем авторам и сотрудникам. Конечно, в перспективе, тут другие деньги. Но это только вероятно, гипотетически.

Приоритет не в деньгах, а в том, чтобы сделать что-то новое, своё. Я переработал в изрядном количестве изданий, с которыми происходило то, что происходит сейчас со многими изданиями в современной России — вмешательства в редакционную политику, смешение рекламных отделов, которые диктуют редакционную политику, с творческим коллективом, усталость от форматов, желание что-то перепридумать.

Я хочу выстроить параллельную реальность.

Со стороны любого человека, что-то затевающего, будет лукавством сказать, что им не движет тщеславие. Мне нравится нравиться, это нормально. Мы любим, когда нас любят. Может, это ещё здоровый авантюризм, проверка себя на прочность: получится или не получится? Ты всегда можешь вернуться к тому, что у тебя было, но это же не так весело. То, что мы делаем сейчас, позволяет нам пробовать себя в разных сферах.

Раньше я понимал, что вряд ли журналистика даст мне возможность потрогать что-то связанное с искусством, а теперь — даёт. Это всё про интерес, ощущения, а не про деньги. Впрочем, обвинять нас в бессребреничестве тоже глупо, потому что деньги — эквивалент эффективности и успешности, как ни крути. Лучше ничего не придумали.

— Ни разу не было желания вернуться?

— Оно может возникать, когда ты только-только становишься на рельсы. Ты понимаешь: стоп, да, есть амбиция и желания, но ведь ещё есть семья, её нужно обеспечить. Хотя мы оба работаем, у нас в этом плане равноправие.

Мы как-то обсуждали это с женой, она сказала: нет, слушай, не надо никуда возвращаться, ты что, с ума сошёл? Делайте то, что делаете. Это новые, правильные вещи. Это не игры. Вы открыли дело, поэтому — вперёд, а не назад.

Желание вернуться назад — проявление в тебе глупого трусливого животного, которое тычется куда-то от огня или гудка автомобиля. Ты вдруг начинаешь пятиться. На самом деле нужно не пятиться, а, как в боксе, зайти за спину и увернуться.

Нужно двигаться вперёд, а назад — успеется.

— Чего тебе не хватает в жизни?

— Сна.

Чуть больше организованности — хотя это всего лишь обстоятельства: когда ты во взлетающей ракете, ты не можешь жаловаться на перегрузки.

Безусловно — времени. Не на развлечения или отдых, а на какие-то сторонние штуки — подумать о книжке, например.

Не хватает возможности заглянуть подальше: что будет с нашим плотом из канистр? Что там в следующих сериях? А потом ты понимаешь, что сериал надо смотреть по порядку.

В остальном, мне кажется, я очень счастливый человек, не испытывающий недостатка в чём-то глобальном. Все вещи, связанные с бытом, сном, деньгами, можно исправить, если с тобой всё в порядке. У меня прекрасная семья и банда коллег-единомышленников, плывущая на плоту.

Короче, всего хватает.

— Что будешь делать с нехваткой времени?

— Мне кажется, что время как-то начнёт выкраиваться, когда возникнет бóльшая систематизация и какие-то процессы можно будет отпустить. Не лезть в них двумя руками, а смотреть издали глазами.

Вообще время — это же история про благополучие.

Ради времени ты добиваешься своего благополучия. Иначе зачем?

— За что тебе больше всего стыдно в жизни?

— Хороший вопрос. Кажется, что не надо зарекаться: мне ещё точно будет стыдно дальше.

Бывает стыдно за поступки в детстве, за то, что ты толкнул кого-то, проявил силу там, где мог не проявлять, соврал себе, написал плохой текст, был невнимателен с кем-то.

Одной вещи, за которую мне стыдно — нет: я живой человек, всё время творю какую-то ерунду и ещё наломаю дров не раз.

Главное — не давать стыду полностью тебя сожрать.

Поводов совершать стыдные поступки будет ещё много. Не нужно принимать это как данность и разрешать себе их совершать.

Вопрос стыда очень широк: стыдиться лишнего веса или того, что ты напился на вечеринке, стыдиться того, что ты написал плохой текст, или того, что ты соврал? Это очень разные оттенки стыда.

— За последний год ты врал?

— Не совру, если скажу, что не помню. Но наверняка было какое-то мелкое, светское враньё — сказать, что не можешь с кем-то встретиться, а на самом деле можешь, просто не хочешь.

— О чём ты мечтаешь?

— Меня всегда ставит в тупик этот вопрос. Всё, что мне сейчас приходит на ум — расширение «Батеньки», дом во Франции — можно пойти и, засучив рукава, себе добыть. Но мечта не может быть прагматичной и реалистичной. Она должна быть недосягаемой.

Стать Бэтменом или получить «Тысячелетний Сокол» в своё распоряжение было бы клёво. Всё остальное — пойди и сам сделай.

— Какой главный кайф в том, чтобы быть Григорием Тумановым?

— Обладать таким большим и красивым носом и хорошо шутить.

Подборка носа Туманова. «Ничо такой нос»

Я могу ошибаться про себя во многом, обманываться, но я всегда точно знал, что у меня а) хорошее чувство юмора и б) ничо такой нос. Надеюсь, хотя бы чувство юмора от меня никуда не денется.

— Если бы ты мог прямо сейчас получить от судьбы карт-бланш на то, чтобы освоить любую новую область, что бы это было?

— Точные науки. Они безумно круто перестраивают голову и дают ей структурность.

Есть теория что всё связанное с точными науками с годами отойдёт на второй план, потому что машины разовьются настолько, что нужны будут только гуманитарии, создающие концепты. Но мне бы хотелось, пока это время не наступило, изучить что-то связанное с цифрами и большими структурами типа кода. В Бауманку поступать уже поздновато: голова другая. А гуманитарные вещи я освою и так. И уже осваиваю — как журналист, который отовсюду берёт по чуть-чуть.

— Насколько ты доверяешь людям?

— Учусь делать это меньше, потому что люди — это люди. Ты сам пропускаешь дедлайны, просыпаешь и, как все, говоришь, что ты, ой, едешь на встречу. А потом понимаешь, что вообще-то мы все такие. Человек, которому ты полностью доверяешь, скорее всего, такой же, как ты.

Есть круг людей, которым ты доверяешь, как собака, которая легла на спину и открыла пузо. Для меня такой человек — моя супруга: я ей доверяю и верю. Высокая степень доверия между нами всеми здесь (и нтервью бралось в офисе «Батеньки» — И. S. ).

Не нужно подменять доверие своими ложными представлениями о людях и их качествах. Можно полностью доверяться, знать, что тебя не никто не кинет, сдаст текст вовремя, не прячет деньги, не предаст. А можно подставлять живот, быть абсолютно беззащитным перед человеком. У меня такой человек один — жена.

Мы редко видимся, но, мне кажется, оне дала мне импульс и ещё большую уверенность в том, что я делаю.

— Когда ты в последний раз плакал?

— Я был на вечеринке в клубе неподалёку от «Детского мира» на Лубянке, там был день рождения его креативного директора. Отец именинника — почтенный армянский мужчина — приехал к часу ночи, но не просто чтобы поздравить сына, а чтобы плясать, тусить, хотя ему лет шестьдесят уже точно есть. Я наблюдал, как они целуются при входе, хлопают друг друга по плечу, и это, естественно, напомнило мне о том, насколько в этом смысле на сквозняке остался я. Я сел в машину и по дороге домой прорыдал все двадцать минут, что ехал до дома.

Это нормально, это так будет какое-то время. Это естественно. Ты потихоньку остаёшься на сквозняке: один человек ушёл — стало поддувать, второй — в тебя уже дует. А потом ты понимаешь, что сам заслоняешь кого-то от сквозняка, и это — круто. Это — жизнь. Это — самое удивительное.

— Опиши себя одним стикером.

— Главное — всегда быть тигром.