Андрей Ванденко

— Вы говорите, что интервью нужно проводить в обстановке близкой и знакомой герою, а со мной встречаетесь в Starbucks.

— У меня в ТАСС нет кабинета, где я мог бы с вами общаться. Не вижу необходимости в рабочем месте — все мои встречи проходят на территории собеседника.

Над текстами я работаю дома или в кафе — садишься в угол и надеваешь наушники, чтобы никто не отвлекал.

— Что за наушники?

— От айфона, самые обычные.

У меня и диктофон долгое время был простой — портативный, вмещавший одну кассету. Первый купил много лет назад в 89-м или 90-м году, когда летал в Нью-Йорк на Генассамблею ООН. Как сейчас помню, он стоил тридцать долларов, это было немало. Суточных выдавали двадцать пять долларов. Эксплуатировал его очень долго, потом купил другой такой же.

Ещё десять лет назад пользовался кассетным. Все уже ходили с цифрой и выносными микрофонами, а я всё по старинке. На меня даже собеседники косились, посмеивались: «Тебе подарить нормальный?».

Тот диктофон был не то чтобы талисманом, скорее я к нему привык. Он помогал контролировать хронометраж. Одна сторона вмещала тридцать или сорок пять минут разговора, обе — час или полтора. За это время я должен был закончить интервью, потому что записывать дальше не на что. Плёнка закончилась, и всё. Кассетный диктофон дисциплинирует — больше полутора часов нет необходимости делать интервью.

Если человек не рассказал, что мог — дальше беседовать нет смысла.

— Какой сейчас у вас диктофон?

Даже не вспомню. Samsung или Philips. В нём нет никаких наворотов, расшифровываю я с компьютера, на который перебрасываю запись.

Крайне редко пользуюсь услугами расшифровщиков. Лишь изредка, когда у меня в ТАСС идёт большой цикл бесед, состоящий из объёмных текстов, например, «Первые лица регионов», прошу коллег помочь. Но, работая с подстрочником, всегда параллельно слушаю запись.

В девяносто девяти процентах случаев я расшифровываю сам. Мне важно вспомнить интонацию, с которой были произнесены фразы.

Многие вещи на момент работы с текстом могут быть уже неактуальны — я их не включаю в интервью.

Бывает, что-то забыл уточнить, через какое-то время в процессе беседы вернулся к тому же вопросу, доспросил, и соединил всё в единое целое в тексте. Но, как правило, я не монтирую.

— Вам сложно менять свои привычки?

— Очень сложно, я консервативен, много лет проработал в печатных СМИ. Почти 10 лет, вплоть до 2014 года, работал в «Итогах», а когда журнал закрылся, поляна бумажных изданий сузилась до безобразия. Я пришёл в ТАСС, и это был первый опыт работы в электронных СМИ. Постепенно адаптировался. По сути, продолжаю делать то же, что и раньше, не меняя ни стилистику, ни манеру.

Собеседникам иногда бывает непонятно, где будет напечатано интервью.

Большие начальники и чиновники привыкли иметь дело с реальными бумажными документами и часто не вполне понимают, что такое сайт.

Им хочется увидеть и «пощупать» своё интервью. Экран компьютера для них эфемерен.

— У вас нет ощущения эфемерности?

— Я точно понимаю, что не вечность творю.

Интервью может быть актуально здесь и сейчас. Какие-то тексты живут дольше, поскольку касаются людей известных. Их я стараюсь разговорить не только на злобу дня, потому что мне интереснее делать не репортажные интервью, а беседы.

Беседы о взглядах, о жизни, о ситуациях и коллизиях, чтобы человек смог максимально раскрыться. Такого рода тексты могут жить дольше, чем один день и даже неделю.

Скажем, к 96-му дню рождения Ирины Антоновой коллеги по ТАСС выложили в Facebook интервью годичной давности, которое я делал к её юбилею. Мы говорили с ней о взглядах, о её появлении в музее имени Пушкина. За год в жизни Ирины Александровны не произошло радикальных перемен, текст не утратил актуальности.

Когда ушёл Олег Павлович Табаков, я выложил в Facebook текст, который делал восемь лет назад. Думаю, он имеет право на существование с поправкой на ветер. В том разговоре почти нет событий дня сегодняшнего, есть его биография, воспоминания о родных, о детстве, о том, как он учился, дружил, женился, разводился. Одним словом, жизненная история выдающегося современника.

— У вас сильно изменились взгляды?

— Да нет, с какой стати. Я уже не мальчик, мои взгляды сформировались не вчера. Коррекция происходит, разумеется, но так чтобы с плюса на минус — нет.

— Расскажите про коррекцию.

Коррективы вносит жизнь. Я существую не в безвоздушном пространстве, работаю в государственном агентстве. Я должен учитывать реалии сегодняшнего дня: международную и внутрироссийскую обстановку. Общаюсь по большей части с людьми, занимающими важные должности во властной вертикали. Прихожу к ним не по собственной прихоти, а представляя определенные СМИ. Сейчас — ТАСС. До этого — частный холдинг. Поэтому разговор разговору рознь. Я учитываю специфику издания, это неизбежно.

Личные взгляды остаются при мне, они не должны иметь отношения к тому, что я делаю в процессе выполнения служебных обязанностей. Без диктофона, могу поинтересоваться мнением человека на волнующую меня тему. Если у него будет желание, он ответит.

Какое бы СМИ я не представлял — остаюсь самим собой.

Я задаю свои вопросы, никто за меня их не пишет. Если встречаюсь с чиновником, который возглавляет министерство энергетики или транспорта, стараюсь учитывать интересы журналистов ТАСС, курирующих направление. Они работают с этими спикерами ежедневно, могут подсказать полезную информацию. Мне не составляет труда задать по их просьбе узкопрофессиональные вопросы, но мне интересно делать портреты, показать человека, а потом уже функционера.

— Что для вас самое сложное в интервью?

— Добиться искренности.

Время сейчас для бесед непростое, люди не торопятся раскрываться. Тем более власть предержащие. Они матёрые, пришли не для того, чтобы какой-то журналист вытаскивал из них подноготную, ведь сказанное слово может трактоваться по-всякому. Хочется добиться, чтобы они хотя бы не врали в глаза.

Бывают ситуации, когда человек гонит пургу. Можно оставить, как есть, в надежде, что читатели поймут. Но я в эти игры не играю. Я работаю в информационном агентстве и должен делать содержательный текст, а не публиковать словесные экзерсисы, свои или собеседника.

Я хотел бы больше слушать, чем говорить.

Основная проблема — найти тональность, которой люди будут верить. Мне кажется, понизился градус доверия не только к публикациям журналистов, а к любым словам, произносимым публично. Девальвация. Не в качестве утешения, но тем не менее: не я инициатор этого процесса — не с меня началось и, боюсь, не мной закончится.

— Расскажите, когда последний раз вам врали во время интервью.

— Про последний раз говорить не буду, поскольку речь идет о неопубликованном материале. Я не большой любитель рассказывать о закулисье. Твёрдо убеждён: всё, что не написано, не может использоваться во зло.

Хорошими делами прославиться нельзя — Шапокляк в этом смысле права. Проще сделать имя на раскапывании дерьма, на обливании добытым всего и всех. Этого достаточно, чтобы о тебе узнали, заговорили. Кому-то этого хватает, чтобы состояться в жизни. Мне — нет.

Для меня важно соблюдать правила журналистской этики. Я всегда визирую тексты.

— Почему?

— Хочу быть честен.

Если человек сказал что-то не для печати или при выключенном диктофоне, я не имею право придавать его слова огласке. Правка, которую герой вносит в текст, практически всегда приводит к потере качества, с точки зрения журналистики. Человек, читая, старается убрать проигрышные для себя моменты. Текст от этого тускнеет, но я иду навстречу собеседнику — он имеет право увидеть интервью до публикации и внести коррективы. Это издержки, с которыми приходится считаться.

Интервью так же многолики, как их авторы и герои. Моя задача не в том, чтобы, срезать собеседника, как провокатор Капустин из рассказа Шукшина, а показать его читателю.

ЕСЛИ ЧЕЛОВЕК ОБМАНЫВАЕТ, Я НЕ БУДУ ТЕРПЕТЬ ВРАНЬЁ, НО И НЕ СТАНУ ПЫТАТЬСЯ ЕГО ТУТ ЖЕ УСОВЕСТИТЬ, ОПОЗОРИТЬ.

Я пытаюсь с помощью вопросов заставить героя сказать правду, но обвинять в глаза: «Вы лжец» — не это задача и цель журналиста, я считаю.

— Когда вам в последний раз было по-настоящему страшно?

— Что может быть страшного в работе журналиста, если ты не лезешь под пули и не спасаешь с пожарными людей? Ты сидишь в кабинете напротив другого человека и беседуешь. Думать про тебя он может ровно то же, что ты про него.

За свою практику я не сталкивался с угрозами. Бывает стрёмно задавать вопросы, касающиеся неприятной для спикера темы. Есть страх, что он не так отреагирует, и я испорчу разговор.

У моих собеседников, как правило, есть пресс-служба, пресс-секретари, которые часто просят прислать список вопросов. Объясняю, что вопросы заранее не пишу, поэтому присылаю темы. Иногда мне намекают, что та или иная может быть нежелательна, и обсудить её вряд ли получится. Но я же не пришёл сделать приятное собеседнику. У журналистов другая профессия. Поэтому я стараюсь аккуратно переходить от темы к теме. Иногда, чтобы добиться нужного эффекта, действую в лоб.

Портрет не может быть нарисован только белыми или чёрными красками. Палитра должна быть максимально разнообразна.

Когда вижу, что человек расположен или мне кажется, что он расположен, я задаю неудобный для него вопрос. Бывает по-всякому: один отвечает, другой закрывается, и я рискую потерять интервью, отвратив от себя собеседника, который думает: «Я с тобой разговаривал как с умным, а ты оказался козёл!».

— Какая самая дикая реакция была?

— Проще всего вспомнить Кадырова, товарища харизматичного, со своеобразной манерой поведения. Прежде чем подпустить журналиста, он должен проверить его «на слабо».

— Как он вас «брал на слабо»?

— Я записывал интервью в Грозном, в тренажёрном зале президента Чечни. Между вопросами Кадыров подходил к снарядам вместе с тренером, вникал, какое надо делать упражнение, поднимал-опускал, крутил-вертел… А я стоял, ждал, пока он выполнит необходимое количество приседаний и задавал следующий вопрос.

Какие-то темы были ему неприятны. А как иначе? В противном случае это сервильная журналистика, мало чем отличающающаяся от обязанностей официанта — «Чего изволите?».

В какой-то момент, уже не помню, чего коснулся в разговоре (возможно, убийства Немцова). Кадыров завёлся, встал нос к носу и говорит: «Спроси, спроси меня! Что ты хочешь у меня спросить? Что, ссышь?!» Я взрослый мальчик, нужду справляю в другом месте, не во время интервью. Памперсы не ношу.

Дальше говорили уже нормально.

Интервью — своего рода игра. Атмосфера дискомфорта — один из приёмов этой игры. Я сейчас с вами разговариваю, пытаюсь отвечать честно, но не забываю, что передо мной диктофон и незнакомый человек, которому я должен довериться, хотя не знаю, как он распорядится тем, что я скажу.

То же самое чувствуют и мои собеседники. Часто бывает, человек видит меня впервые и понятия не имеет, кто перед ним. Он пытается ориентироваться по моей интонации, жестам и даже мимике.

Я ­стараюсь добиться иллюзии камерности, которая позволит собеседнику быть более откровенным. Мы — два случайных попутчика, вынужденных провести полтора часа вместе и говорить на разные темы.

Как правило, мои собеседники — люди матёрые, опытные. Они ни на секунду не забывают, что к ним пришёл журналист, цель которого — вытащить информацию и опубликовать.

Нередко журналиста воспринимают как человека, который сделает гадость. На сегодняшний день наш брат делится на два типа: либо пиарщик, который должен сделать барину хорошо, либо говнюк, который пришёл, чтобы поймать на слове и сделать из этого себе имя. Я, наверное, ни то, ни другое.

— Кто вы?

— Хочется верить, что я делаю объективные портреты людей, которые со мной общаются. Я не занимаюсь литературными фантазиями, не пишу за человека. Могу адаптировать, привести в относительно связный монолог или диалог то, что услышал. Но выдумывать ответы и вопросы задним числом не буду. Стараюсь этого не делать.

— Не делаете или стараетесь не делать?

— Стараюсь не делать, но текст так или иначе редактирую.

Подстрочник — каша, в которой приходится продираться через «эки, бэки, мэки», недосказанное — никому не нужен. Хотя, избирательно и публикация подстрочника может быть оправдана. Было время, когда Андрей Караулов, у которого сейчас не самая хорошая репутация, размещал в «Независимой газете» большие простыни (по развороту формата А2) по сути, расшифровок.

Карулов позволял человеку формулировать мысли. Было видно, как его герой думает. В этом была настоящая журналистика, но тогда выходило мало газет, не существовало Интернета. Сейчас, когда у людей сформировалось клиповое сознание, и они не могут сфокусироваться ни на чём больше 2–3 минут, заставлять их читать текст, который содержит много неочищенных фраз и мусорных реплик — негуманно. Они просто не станут напрягаться.

— У вас есть интервью, за которое вам стыдно?

— Конечно, и не одно.

Совесть не даёт покоя по разным причинам — не докрутил, не подготовился. Бывает по-настоящему стыдно, что повёл себя не так, как должен нормальный человек.

— Например?

— В 91-м году в нашей стране произошел путч, ставивший целью сместить Горбачёва. Во главе ГКЧП стоял вице-президент Геннадий Янаев. Он перешёл на сторону путчистов и издал от имени государства указ о временном отстранении Горбачёва от власти.

Спустя пять лет, в 96-м, я сделал интервью со всеми гэкачепистами, в том числе с Янаевым. Геннадий Иванович был человек открытый, но неглубокий. Текст получился для него абсолютно невыигрышным: Янаев выглядел не очень умным в своих ответах. Я это видел, но оставил всё как есть, потому что мне важно было сделать яркое интервью.

Геннадий Иванович завизировал текст, и через день-два его напечатали. Янаев позвонил мне после публикации: «Андрей, что же ты со мной сделал? Я к тебе, как к нормальному человеку, а ты меня выставил полным козлом. Мне все говорят: «Гена, он тебя развёл, как лоха!». Я начал что-то блеять: «Геннадий Иванович, вы же подписали, вы же знали…», — на что он сказал: «Я-то подписал, но я верил, что ты человек, а ты журналист». Было очень неприятно, потому что он оказался прав.

Я прав по-журналистски, а он по-человечески. Чувствовал себя в полном дерьме.

Мы потом помирились. Я приехал к Геннадию Ивановичу, взял бутылку. Выпили, поговорили, но осадок все равно остался. Журналистика — говнистая профессия, от этого никуда не деться. Развилка, кем ты будешь, журналистом или человеком, всегда присутствует.

Я для себя давно понял, что собеседники не могут быть пьедесталом для памятника. Выпендриться хитромудрым вопросом на фоне звезды — точно не моя тема. Возможно, это было когда-то, но сейчас — нет. Желание состояться в профессии не значит, что имеешь право использовать людей, как сырьё. Раскрути, разговори, пускай он тебе откроется, но не подличай.

Случались ситуации, когда я допускал в адрес собеседника обидные, бестактные, грубые выпады. А как иначе? Если беседа похожа на блюдо без соли и перца, кто его будет есть? Особенно когда ты молодой, только входишь в профессию, хочется порвать.

— Порвать?

—Да, бывает, человек заслуживает, чтобы его порвали.

Если рвёшь всех без разбору, тебе надо в цепные псы.

Есть люди, которые подставляются сами. Пользоваться их расслабленностью нехорошо, но по молодости делаешь много глупостей. В 90-ые журналистика была гораздо более отвязной. Не могу сказать, что ностальгирую, но для становления в профессии то время оказалось гораздо лучше — раскованнее, без берегов.

— За берега не уносило?

— Уносило. А как по-другому? Это же учёба.

Прежде чем, например, научиться водить машину, хотя бы один бампер, да разобьёшь. Так и здесь, если хочешь делать что-то серьезное, зачем выводить среднюю температуру по больнице, задавать вопросы, которые неинтересны ни тебе, ни собеседнику? Я стараюсь всерьёз относиться и к себе, и к тому, что делаю.

— Чего вам не хватает в жизни?

— Многого.

Мой стакан скорее наполовину пуст, чем полон. Мне всегда чего-то не хватает: зимой — лета, а осенью — весны. Я не готов сейчас формулировать. Когда мы с вами договаривались, я спросил, о чём будет речь, вы сказали, что о жизни, о работе. Про жизнь я не любитель рассказывать. Для меня загадка на самом деле, Иван, для чего люди дают интервью.

— Как вы думаете?

— Причины две — тщеславие или профессиональная необходимость. Для моих спикеров — обычно профессиональная необходимость.

— А для вас?

— Своё тщеславие реализую в профессии, а популяризация собственного образа жизни и взглядов мне не нужна. Поэтому не люблю говорить про себя. Кроме всего прочего, мне хватает ума понять, что я мало кого волную. Я могу быть интересен в контексте людей, с которыми общаюсь, но автономно медийной персоной не являюсь. Готов рассказать какие-то истории, но применительно к ограниченному количеству лиц и ситуаций.

Я — не птица-говорун.

— Я вcё-таки попробую про детей: как у вас с ними складываются отношения?

— Не могу сказать, что доволен, и не стану называть себя хорошим отцом.

— Почему?

— Это лучше спросить у детей. Время лимитировано, а я слишком погружён в себя, в профессию и недостаточно внимателен к ним.

Мне всегда казалось, что детям должно быть достаточно моего примера. Считал, что живу правильно, и им всего лишь нужно на меня равняться. Но оказалось, этого мало, надо не только показывать, но и делать что-то вместе. А с этим у меня проблемы. Я работаю в больших коллективах, но существую в достаточной мере обособленно. Похоже не только в профессии, но и дома. Я и здесь, и не здесь.

— Тяготитесь этим?

— Бессмысленно тяготиться тем, чего ты не можешь изменить.

Хотел бы я, чтобы сейчас на улице было не +1, а +15? Тогда надо уезжать из Москвы в Сочи или Ниццу. В Москву тепло придет, но через три недели. Нужно ждать или садиться в самолет. Я подожду.

— Нет профессиональной усталости?

— Есть, конечно. А как иначе?

Проблема в том, что я очень медленно, долго и мучительно пишу. Так устаёшь от этого… Ложусь глубокой ночью, а вернее под утро.

МЕНЯ РАЗДРАЖАЕТ, КОГДА НА СОСЕДНИХ СТРОЧКАХ ПОВТОРЯЕТСЯ СЛОВО «БЫЛ» ИЛИ КАКАЯ-ТО МЫСЛЬ СФОРМУЛИРОВАНА КОРЯВО.

Переставляю слова справа налево, чтобы максимально точно передать мысль человека, избежать тавтологий. В наше время так долго и въедливо работать нельзя, но себя не переделаешь, приходится с этим жить…

Но слушать людей мне по-прежнему интересно. Формат нашей с вами беседы — некомфортен, мне интересно расспросить вас — чему теперь учат, о чём вы думаете, но поскольку вы пришли ко мне в роли интервьюера, я вынужден рассказывать. А привык слушать. Необязательно, чтобы передо мной сидел известный человек.

Одно время часто летал в Питер, не люблю поезда. Наездился в своё время. Понимаю, что в Сапсане успею спокойно поработать, но мне скучно. Такое отношение, конечно, можно пытаться изменить, но нужно ли… Так вот, прилетая в Питер, я садился в такси и ехал в центр. Как правило, таксисты оказывались чрезвычайно интересными собеседниками. За то время, что мы добирались до пункта назначения, я успевал выслушать историю жизни своего водителя.

Слушать мне не надоело, но хочется говорить с людьми, которые будут не номер отбывать, имитируя беседу.

— Бывало, что вам неинтересно разговаривать с человеком, но приходится?

— Увы, похоже это тенденция последнего времени: чиновники вне своего кресла — мало что из себя представляют. В них нет человеческой сущности, один фантик.

Таксист — куда интереснее большого начальника, у которого за душой ничего, кроме лозунга: «Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть!».

Не будь я журналистом, не смог бы общаться c людьми, обитающими на высших ступенях социальной лестницы. У нас нет точек соприкосновения, но профессия позволяет мне прийти к ним и задавать вопросы: дурацкие, умные, разные, удовлетворяя в том числе и своё человеческое любопытство. Не знаю, видно в публикации или нет, но я составляю для себя представление о человеке, он пополняет мою внутреннюю частную коллекцию.

Журналист — профессия вампирская.

— Расскажите про самую большую разницу портрета человека до интервью и после интервью.

— Я мальчик из провинции, из Луганска, все столичные звезды казались мне небожителями, но больше остальных в душу запал Олег Янковский. Я вырос на его фильмах. Пришлось преодолеть момент адаптации, привыкания к тому, что человек, которого я видел на экране, сидит передо мной, смотрит в глаза и даже знает, как меня зовут.

Первый опыт общения с Янковским стал жестоким разочарованием: на экране он был тем самым Мюнхгаузеном: мудрым, афористичным. А в жизни этому образу совершенно не соответствовал.

— В чём?

— В словах, в мыслях, которые формулировал. Мы потом ещё не раз общались, и каждое последующее интервью было лучше предыдущего. Не могу сказать, что Янковский стал глубже или умнее, скорее с возрастом он обрёл мудрость.

С Олегом Ивановичем, кстати, была связана крайне неловкая для меня ситуация: я умудрился опоздать к нему на час, попав в ужасную пробку. Можно и нужно было выйти из машины и пересесть на метро, но я продолжал тупо ехать. Не помню деталей, но, думаю, один раз я всё-таки предупредил его, что опаздываю, а потом не звонил. Олег Иванович сидел и ждал. Целый час! Было дико неудобно и стыдно. Мне не составляло труда выйти из машины и, в конце концов, пешком дойти до театра, но я проявил поистине ослиное упрямство и продолжал толкаться на Тверской. Янковский не упрекнул меня, просто сказал: «Ну, Андрей, бывает». А я сидел всё время и думал, что же я за козлина такая…

— На интервью это повлияло?

— На разговоре сказалось моё настроение. Вынужден был делать над собой определённое усилие, чтобы отключиться от постыдной прелюдии и сосредоточиться на теме разговора.

В тот раз мы делали с Янковским интервью для сигарного журнала, говорили про трубки, в которых он хорошо разбирался и курил их тоже красиво. Он вообще был красивый мужик. Ему это интервью было не нужно — непонятная аудитория, три тысячи тираж. Оно было нужно мне, а я заставил человека ждать. Хреново.

Всегда рад, когда иду на интервью, думая, что сейчас будет какая-то херь, а оказывается, что «вау». Каждый раз жду чего-то нового, открытия. Когда оно случается — здорово. Не потому, что я задал крутой вопрос, а благодаря тому, что увидел, услышал и смогу показать классного человека. Вот что для меня удача.

Если интервью читают, значит, я выполнил свою задачу.

Обратили внимание на фамилию журналиста — приятно, нет — неважно. Своё самолюбие я уже потешил, заставив людей читать, говорить о своём герое.

— Как вы относитесь к молодым начинающим журналистам?

— Я рад, что кому-то эта профессия по-прежнему интересна, ведь время для неё не самое хорошее. Появилось много отвращающих обстоятельств

Если бы стоял сейчас перед выбором, хорошо бы подумал, прежде чем пойти в журналисты.

Хотя я тоже начинал не в самое простое время: на дворе стоял махровый застой. Первый день выхода на работу — 10 ноября 1982 года — совпал с днем смерти генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева. Следом умер Юрий Андропов, потом Константин Черненко.

Лучшее время для журналистики наступило в конце 80-х и продолжилось в 90-ых. К этому периоду в жизни страны можно относиться по-разному, но с точки зрения ремесла, профессии — было легко, свободно и интересно. Ограничения были связаны лишь с твоим собственным чувством меры, пониманием долга и этических норм.

— А сейчас?

— Сейчас слишком много внешних факторов, которые мешают журналисту реализовать себя.

Цензуры уже не существует, но есть масса флажков, за которые нельзя заходить.

Молодым людям, которые ещё не имеют опыта и имени, трудно их обходить. К счастью, появились социальные сети, блоги, YouTube-каналы, которых не было в моё время. Каждый волен себя реализовать с их помощью, но журналистикой в чистом виде я подобное творчество не считаю. Это не снобизм, просто когда человек, не умеющий складывать двух слов, мыслит себя медийщиком, модератором, оператором — это плохо.

Отсутствие профессиональных критериев в любом деле — путь к деградации. Сейчас каждому, кто выложил в сеть записанное на смартфон или наклацанное на экране, «спетое» без фактчекинга — кажется, он уже журналист. Но это не так.

— Для вас журналистика — что?

— Ремесло.

Всякий раз это трудная история — сначала написать, потом добиться согласования и публикации. Только кажется, что все просто — пришёл, поспрашивал и надристал за час текст. Я отвечаю за него, и когда интервью не доходит до потребителя, чувствую себя неудовлетворённым.

Случается, человек в принципе отказывается от своих слов. Иногда появляется большое желание сказать: «Ты ж со мной встречался не просто так, потрындеть. Ты же рассказывал под запись». По нынешнему закону запись беседы — достаточное основание для публикации. Но это не мой путь, я не папарацци. Не имею права злоупотреблять откровением человека независимо от того, какое издание представляю. Это вопрос репутации. Буду злиться, беситься, но публиковать не стану, даже если формально имею на это право.

У меня есть кладбище нереализованных текстов.

Это печально: писатель может положить произведение в стол и верить, что когда-то его прочитают, а интервью умирают. Я отношу это к издержкам профессии.

— У кого хотите взять интервью?

— Не могу ответить, ведь это работа.

Не лукавлю, отвечая, что мне всегда интереснее разговаривать с новым собеседником, чтобы открыть его для себя. Могу, конечно, узнать какие-то нюансы про того, с кем общался раньше. С Никитой Михалковым, скажем, я делал три десятка интервью за последние 20 лет. Вряд ли в его жизни за последние два года случилось что-то радикально новое.

Конечно, по прошествии двадцати лет человек меняется, и эту динамику любопытно наблюдать, но если встречаешься с ним с интервалом в год-два, можно обсудить какие-то новые темы, но глобально ты всё уже про него понял.

Возвращаясь к вашему вопросу, никаких фамилий не назову. Объективно говоря, за годы работы я встретился практически со всеми ньюсмейкерами нашей страны.

— Что вы чувствуете от осознания того факта, что почти со всеми поговорили?

— Сожаление.

Мне хочется новых собеседников, но они появляются нечасто. В силу своего нынешнего положения я общаюсь по большей части с чиновниками, а среди них яркие личности — редкость.

Я пишу не про должности, звания и титулы, а про человека.

— В 90-е годы было много ярких людей, а сейчас всё больше технократов, исполняющих возложенную на них обязанность.

Было непросто и интересно с Путиным, он прекрасно умеет слушать, вести диалог так, как ему нужно, отвечает ровно на то, на что считает необходимым, очень профессионально переводит стрелки.

С Кадыровым — в силу его человеческой интуитивной сущности.

Пока не вышло большое интервью с Дмитрием Рогозиным. Мы с ним очень долго разговаривали пока летели в Ташкент и обратно (туда лететь 4 или 5 часов). Он человек из 90-х, прошёл большой путь в политике, был депутатом, возглавлял партию, состоял в оппозиции. У Дмитрия Олеговича своя система взглядов, ему есть, что рассказать.

Интересно было разговаривать с Лавровым, человеком с биографией, чувством юмора и принципами. Он выражает государственную позицию, но, будучи харизматиком и человеком с колоссальным опытом, не считает нужным скрывать собственное мнение. Это любопытно.

Мединский — противоречивая фигура. Одна краска — это скучно, интересно, когда есть палитра, хочется в разговоре увидеть весь спектр собеседника: от чёрного до белого, включая серо-буро-малиновый. В этом смысле Мединский — пиарщик, медийщик и депутат в одном лице — интересен.

С теми же, кто упал с дуба — ничего не сделаешь.

— Вам скоро 60 уже…

— Ну, не без того. Если мозги позволяют, можно продолжать. Владимиру Познеру восемьдесят три, и он в прекрасной профессиональной форме. Западный классик Ларри Кинг до восьмидесяти работал в невероятном режиме. Опра Уинфри, тоже, извините, не девочка.

— Никогда не думали передавать свои знания другим?

— У меня нет никаких сакральных знаний, которыми стоит поделиться. Без лукавства.

Потребности вещать тоже нет. Есть приёмы, о которых есть смысл рассказать, но для этого не нужен годовой курс. Вполне достаточно одной-двух лекций.

Я лучше сделаю ещё одно интервью, нежели стану мозги промывать молодым, которые от скуки сидят в i Phone или глазеют в окошко.

Я не берусь за смежные жанры, например, репортажи. Лучше делать что-то одно хорошо, чем много, но плохо. Есть одарённые люди, например, Дима Быков, который может талантливо ваять в любой форме. Я же специалист узкого профиля: нашёл нишу интервью и держусь в ней. Наработал определённый набор приёмов, с помощью которых пытаюсь делать качественный продукт.

Если вдруг что-то изменится — тяжело станет ездить по командировкам, ходить, писать, мозгов хватит только на то, чтобы травить байки — может, я подумаю о работе преподавателя, а пока мне хотелось бы остаться действующим журналистом.

При желании, из того, что я вам сейчас наговорил, меня легко сделать уродом и занудой. Или, наоборот, молодцом и положительным героем. А я ни то, ни другое.

Я человек, который старается работать честно, но не застрахован от ошибок и иногда лукавит с собой и другими.

— Со мной лукавили?

— Старался отвечать честно. Какие-то вещи могу не договаривать, потому что не люблю давать интервью, не готовился, не набрасывал тезисы, которые считаю важным донести до человечества.

Какие-то мысли банальны, не договорены, фразы корявы, но я не врал. Точно. Я в принципе стараюсь не врать. Какой в этом смысл? Нет резона тратить жизнь на такую фигню.