Алёна Владимирская

— Вы по образованию балетный критик. Расскажите главную вещь, которую я должен знать о российском балете.

— Все разговоры о могучести современного российского балета — сильно преувеличены.

Ходить в Большой театр нужно для того, чтобы сидеть в красивой ложе в красивом платье и пить просекко. Балет смотреть чаще всего, за исключением нескольких людей, совершенно необязательно.

Когда ты много лет изучаешь балет — ты его начинаешь ненавидеть. Я давно не хожу на балет, но очень часто хожу в оперу.

— Почему ненавидеть?

— Ты же попадаешь в балет ещё маленьким — тебе 19–20 лет, весь в иллюзиях про розовых пони и единорогов, думаешь: «Буду о прекрасном». А попадаешь в другую историю, не совсем прекрасную. Постепенно начинаешь балет очень сильно не любить. Это классический когнитивный диссонанс.

— Жалеете, что ушли из журналистики?

— У меня очень жалеет папа. Дело в том, что я была очень успешным журналистом.

Я первую квартиру заработала на журналистике.

Я не переходила специально — меня просто жизнь вынесла совершенно дурным путём. Папа уже очень пожилой — ему значительно больше восьмидесяти лет — он говорит: «Я не понимаю. У тебя какая-то недопрофессия. Журналистика — реальная профессия. Ты помогала людям. Тебя знали, тебя любили. Ты сделала большую ошибку — вернись обратно».

Считаю, что мой уход из журналистики — лучшее, что я сделала в жизни.

Потому что ведь грусть-беда. Когда твоё СМИ, вероятнее всего, не зарабатывает деньги не потому что оно плохое, а потому что жизнь так устроена, то твоя профессия — «вкусовщина». Скажут тебе: «Не люблю — иди отсюда» — ты встал и ушёл. А уже сорок пять — и что делать?

Ещё мир журналистов — довольно гаденький: «Вот её из Elle уволили или из Коммерсанта попёрли». Тебе даже никто руки толком не подаст. Столько их через меня прошло, сбитых медийных лётчиков. Смотрю и думаю: «Божечки, как же мне повезло». Спасибо Божечке.

— Расскажите про последнюю книгу, которая на вас повлияла.

— На меня в жизни влияло не так много книг.

Даже не знаю, почему. Как-то они на меня не очень влияют. Я скорее о них думаю.

С годами становлюсь скучным человеком.

Всё больше читаю профессиональную литературу. Не в смысле профессиональную — я ненавижу HR-литературу, она глупейшая просто, ужас! А российская — мама дорогая! Я сейчас довольно много читаю про мозг.

Безусловно, на меня повлияло «Наблюдение за наблюдателем». Очень люблю Дюрренматта. Я довольно долго жила в мире Гессе. Вообще прям жила.

Ещё — я из Вологды. Это наложило отпечаток. В мой мир Шаламов пришёл много раньше, чем в мир всех других людей. Он сильно на меня повлиял. Совсем не так, как, наверное, хотел бы. Кто читал Шаламова — понимают, насколько это тяжеленный мир.

Та же самая история лагерников — она для разных людей разная. Для кого-то — анализ времени. Для кого-то — анализ поведения людей, как люди становятся такими. Для кого-то — история про то, что будущее всё равно есть, потому что всё преодолимо.

Я еврейка. Несмотря на Холокост — будущее есть, но мы не имеем права забывать.

Для Шаламова это история про бесконечную безнадёжность и про то, что люди — хуже всего. Люди ведут себя по отношению к другим так, как не ведёт ни одно животное. Нет предела падению. Нет предела черноте. Надежды нет.

Когда впервые прочитала его, мне было лет тринадцать-четырнадцать. Для меня он был совершенно другой историей — про абсолютную надежду.

У каждого человека бывает своё понимание совсем-совсем плохого. Так вот — когда у тебя всё совсем плохо, не думай, что все ужасные, и это навсегда. Так будет не всегда.

Не будь неблагодарной миру.

— Какое у вас понимание «совсем плохого»?

— У меня несколько раз в жизни было всё совсем плохо. Например, очень сильная болезнь кого-то из близких.

У меня было правило как у человека довольно медийного — я ничего не рассказывала о дочери до её двадцати одного года. Это связано с тем, что в фейсбучной среде довольно много сумасшедших людей. Я привыкла, что меня кто-то не любит, постоянно на мне хайпится.

У меня был один привязчивый сумасшедший, который долго угрожал сделать что-то плохое моей дочери.

Это меня пугало безумно. Поэтому я никогда не размещала её фоток и ничего о ней не рассказывала.

Когда Аська была маленькая — она очень сильно заболела. Ей было четыре с половиной года. Она была в больнице, а мне нельзя было оставаться там на ночь — не пускали. Я помню, приезжала домой и думала: «А вдруг что-то случится?». Не могла спать и ночами вышивала крестиком цветочки и котят. Мракобесие какое-то!

— Храните то, что вышили?

— Да нет, конечно! Господь с вами!

Я практически никогда не живу в своих квартирах.

У меня квартиры в Вологде и в Питере. В Москве нет квартиры по одной простой причине. Ту квартиру, которую я бы хотела купить, я не могу себе позволить. А ту, которую могу — не хочу.

Я очень люблю район Цветного бульвара. Я бы хотела очень хорошую трёшку с большой террасой в хорошем доме. Но не в очень современном, потому что плохо отношусь к современному строительству. Ипотеки не признаю. А вот так сразу, чтобы выложить миллионов сто — таких денег у меня нет.

Я к чему: я вообще не храню вещи, поскольку постоянно переезжаю. Снимаю квартиру, которая мне сейчас нравится, в том районе, где мне удобно. Это либо рядом с работой, либо просто район, который меня привлекает. Меняю примерно раз в два года.

Вещи не храню. А зачем?

Детские альбомы — хранятся у родителей в Вологде. Я вообще не привязана к вещам, я их не люблю. Не вижу в них ценности. Не моё.

Возвращаясь к страхам — была ситуация, когда вообще не было денег. Было непонятно, как выживать, было довольно большое количество долгов, никто не помогал. Я просто просчиталась — по заказам, по всему. Оказалось, что людям надо платить зарплату.

Все, кто работает со мной, знают, что даже в самые сложные времена, что бы ни происходило — я плачу из своих денег. Могу сказать: «Девчонки, будет задержка на неделю».

Не бывает так, чтобы я не заплатила зарплату.

Я сама девочка, которая приехала из маленького города — знаю, что такое жить в большом городе без денег. Я занимала и платила своим сотрудникам, а самой просто жрать было нечего. В тот момент было страшно, потому что вдруг не вылезем. Вылезли.

Было страшно, когда сказали, что у меня онкология. Я не за себя испугалась. Испугалась, что на мне висит довольно большое количество обременений — дочка и пожилые родители. С тех пор, испугавшись, научилась делать сбережения. У меня до этого не было сбережений, как у любого, наверное, человека среднего класса. Какие-нибудь тысяч двести лежат на счёте — и фиг с ними.

Теперь у меня всегда есть счёт, на котором лежат миллиона два. Просто лежат, чтобы если что-то — родители могли тут же ими пользоваться.

Мы все под Богом ходим.

Родителям надо жить, а на наши пенсии жить невозможно. По-моему, у папы пенсия семнадцать тысяч рублей, а лекарств мы покупаем тысяч на восемь. Экономика не складывается от слова «совсем».

— Вы помните, что чувствовали, когда узнали, что у вас рак?

— Да.

Вышла из медицинского центра, рядом был садик и какая-то клумбочка. Села.

Я не курю вообще. Выкурила в жизни один раз сигарету где-то в девятом классе — было невкусно, меня тошнило. У меня просто нет потребности курить. Но я очень люблю, когда курят рядом.

Тогда поняла, что очень хочу покурить. Я попросила сигарету у кого-то. Мне дали. Вдруг осознала: «Божечки! Позор-то какой! Я прикуривать не умею». Правда, не знала, как её прикурить.

Когда тебе говорят, что у тебя рак — ты такой, хопа, в бетонную стену. Ничего, кроме растерянности не существует. Это не самый страшный момент. Самый страшный — всё, что происходит дальше. Борьба.

Мне часто говорят: «Ты меркантильный человек». Да, я довольно меркантильный человек, потому что я поняла, насколько это дорого.

Рак — постоянный обмен жизни на деньги. как игра в тупого дурака. Тебе — карту, ты — десять тысяч долларов. Тебе — карту, ты — двадцать тысяч долларов. Кто выиграет.

— Кем ты не стала?

— Я не стала главным редактором Elle. Я очень хотела стать главным редактором российского Elle, упорно к этому шла.

Мне дважды предлагали стать главой LinkedIn в России. Первый раз мы уже дошли до офера, я отказалась. Уже не помню, почему — по-моему, из Mail. Ru не хотела уходить. А второй раз — хопа, и LinkedIn нет.

Я когда рассказываю HR’ам, что у нас в стране не заблокирован Pornhub, но заблокирован LinkedIn — все: «Что?!»

Из тех, кем не стала, но очень надеюсь — хочу стать, как сейчас HR в России, HR’ом в мире. Я понимаю, что, наверное, иду к этому поздновато. Но я очень долго была занята Россией. Мне всегда говорили: «Иди на мир». Я в ответ: «Нет, не умею, не люблю». Наверное, в этом много страха. Но сейчас говорю: «Да, я иду».

Вся история моей жизни — бесконечная проверка себя.

— Зачем?

— Интересно. Единственный критерий моей жизни.

Мы всё равно все умрём. Ты три тарелки борща в гроб не заберёшь. У моей дочки есть нормальная хорошая квартира, которую я ей купила. Я её выучила. Она живёт своей жизнью, у неё всё хорошо. Родителей — обеспечиваю, как могу, продлеваю их жизнь. Я много путешествовала и путешествую. В последний год стала меньше — поднадоело. У меня интересная жизнь.

Всё, что хочу — чтобы мне было интересно жить, а людям со мной было хорошо и полезно. Ещё важно нести пользу.

— Вы не любите «Атлант расправил плечи». Почему?

— Да глупая она!

Просто сказка капитализма. Так не бывает. Много в жизни книжек, которые я не люблю. Например, ненавижу Грина, потому что ничто так не портит девушек, как Грин. Вот эти паруса — ты теперь сидишь и ждёшь. Ну, сиди. Но так ведь можно и к камню прирасти.

Я сказки ненавижу детские. Ненавижу русскую классику. Например, Лев Толстой — это очень нехорошо. Тургенев — нехорошо. Понимаешь, книжка навязывает в определённом возрасте некие ценности. Ценности, навязанные Толстым, могут сделать людей несчастливыми.

Любые формы закабаления бытом, семьёй, устоями, нравственностью, религией — плохо.

Если человек сам сознательно их выбирает — хорошо. Но если человеку их навязывают — это плохо.

— Самое важное в жизни — быть счастливым?

— Самое важное в жизни — быть счастливым и сделать счастливыми тех людей, которых ты хочешь сделать счастливыми.

Ты не будешь счастлив, если люди вокруг несчастны.

Не всегда можно чувствовать себя счастливым, потому что счастье — короткий момент. Важно жить интересно. Хуже нет, чем жить по принципу «в девять утра я вышел из дома, сел в трамвай номер сорок восемь, приехал на работу и в семь вечера уехал»… Если ты в этом счастлив — ок. Но большинство людей в этом несчастливы.

Если ты проживаешь свою жизнь не так, как хочешь, — это самое ужасное.

— Чего вам не хватает в жизни?

— Я в сентябре запускаю новый проект. Мне не хватает двух миллионов долларов, чтобы не искать инвестиции.

Уже год не хватает ощущения влюблённости. Несколько лет назад я себе сказала: «Я больше не пойду в брак». У меня было три, больше в брак не пойду. Я устала от постоянных отношений. Даже не то, чтобы сложных — просто постоянных, от ответственности, от компромиссов. Я сложный человек, у меня много тараканов. Но это не мешает периодически влюбляться.

Что-то я давно не влюблялась.

Чтоб прям эти бабочки в животе. Меня друзья троллят, что это старость. Я говорю: «Сами вы старые, я просто работой занята».

— Жалеете ли, что не стали главредом Elle?

— Нет, вообще не жалею.

Была бы я счастлива, если бы была редактором Elle? Да, наверное. Жалею ли я, что не стала? Нет, потому что видела судьбу как минимум трёх редакторов русского Elle после Elle.

Я действительно (без всякой театральщины) ловлю огромный кайф от своей профессии. Сегодня у меня было около девяти собеседований. Иногда периодами я устаю. Тогда устраиваю себе паузы. Но вообще — не устаю от своей профессии. Мне дико интересны люди.

Журналистика и рекрутинг — очень близки. Это всегда про людей и мелкие нюансы.

Вот мы сидим и ловим нюансы друг друга. Наверное, какие-то замечаем. Например, я замечаю, что ты готовился очень сильно, но странно.

Ощущение, что у тебя материал не отстоялся. Ты не вытащил самое интересное. Я бы говорила с собой много жёстче и интереснее.

— Согласен. Материал, правда, не отстоялся.

Алёна берёт интервью в свои руки, поэтому дальше её вопросы мне выделены жирным.

— Скажи мне, пожалуйста, в ответ. Вот ты приходишь и спрашиваешь совершенно разных людей. А по какому принципу ты их выбираешь?

— Я спрашиваю тех, кто мне интересен.

— А были ли среди людей, которые тебе изначально казались интересными, те, кто оказались неинтересными?

— Наверное, чтобы показались неинтересными — не было. Были люди, после интервью с которыми немножко спала пелена. Были люди, к которым я шёл и думал, что ничего особенного не будет, а оказалось — ух!

— Были люди, в результате которых ты поменял свою ролевую модель?

— Конечно. Например, у меня было интервью с Андреем Ванденко из ТАСС. Он очень умный, в те редкие моменты, когда он в Москве, я стараюсь его выцепить на «посидеть-поговорить». Мне кажется, в нём есть главное качество журналиста — порядочность. Как у врачей — «не навреди».

— Мне всегда было интересно — что такое журналистская порядочность? Это же всегда компромисс. Ты перед кем порядочен? Перед интервьюером? Перед обществом? Перед своим изданием? Перед акционерами?

— Перед самим собой. Ты всегда выбираешь, кем быть — журналистом и похайпить на каком-то жареном поводе или быть человеком и убрать из интервью фразу, за которую собеседника могут уволить с работы.

— Все же взрослые люди, все же отдают себе отчёт. Ты же не «НТВ», которое прячет камеры. Если человек взрослый говорит тебе под запись — наверное, он в здравом уме.

— Последний пример — собеседник в интервью нелицеприятно отозвался о Кадырове.

— Ой, мама! Он живой?

— Он попросил во время согласования это убрать. Я убрал.

— А, ты прям согласовываешь?

— Я прислал ему «на посмотреть». Обычно, когда текст готов — я присылаю…

— Вот не делай со мной этого.

Я давно живу в такой парадигме. Есть СМИ, которым я интервью не даю. Например, совершенно чётко — не даю «Лайфу». Просто не даю и всё.

Если даю интервью кому-то — говорю себе: «Окей, это профессионалы, я им доверяю. Кто я, чтобы потом контролировать их работу?».

Если мне дома надо собрать сложный шкаф — я зову мастера. Но не хожу потом и не проверяю его работу. Я знаю, есть люди, которые проверяют потом. Но, чёрт возьми!

Кстати, одна из важных вещей, о которых, наверное, нужно говорить в сочетании со мной — это искренность или псевдоискренность.

Штука про то, что некая моя известность связана с тем, что я начала честно писать о рекрутинге. Что было до меня? Была история, что есть какие-то великие хантеры. Получил телефон или имейл нежно мной любимого Романа Тышковского — с этого момента жизнь твоя удалась.

Я пришла, начала рассказывать: «Ребята, это вот так. А эта вакансия стоит столько-то. А вот это на самом деле не так. Здесь вас обманывают».

Искренность меня сделала, но довольно сильно достаёт, потому что люди не видят грани.

После передачи на «Дожде» я перестала ездить в метро. Я езжу на такси. Ну, невозможно по Москве передвигаться на машине. Ты постоянно попадаешь в пробки и адски дорогие парковки.

Так вот, раньше как: ты едешь в вагоне, что-то читаешь в телефончике. Тебе стучится кто-нибудь в плечо. Ты подвинулся. А тебе: «Нет, девушка, посмотрите моё резюме». Мама дорогая!

Или, например, часов двенадцать в субботу выходишь позавтракать. Спускаешься чуть ли не в пижаме в бургерную на первом этаже. Это маленькая кафешка, там никого не будет, все свои, тебя там знают. Сидишь и ешь. У тебя немытая голова. Тут к тебе подходят: «Здравствуйте, Алёна! Я так давно хотел с вами познакомиться. А можно с вами сделать селфи?». Ты думаешь: «Господи ты Боже мой!». Так и живём.

Я очень тщеславный человек, но в таких ситуациях тщеславия нет. У меня ощущение, что вторгаются в мою зону.

Я на время перехватываю инициативу.

— Алёна, а в чём выражается тщеславие?

— Да хрен его знает. Во всём, наверное.

Раньше — в каких-нибудь рейтингах. Сейчас — не знаю. Наверное, в том, что я, условно, могу позвонить на личный мобильный Гришину. В уровне контакта. В том, что я единственный хантер в России, который хантит для Facebook. Но уже нужны другие штуки, потому что хочется на международный уровень. Прям очень хочется.

— А что вам мешает?

— Я себе мешаю.

Но ненадолго.

— Ваня, а медиа своё хочешь?

— Нет. Точно нет. Пока не хочется. Пока хочется развиваться в интервью, потому что, кажется, у меня это относительно неплохо получается.

У меня есть несколько интервью, которые не выходят уже где-то год — тоже сам себе мешаю.

— Страшно?

— Конечно.

— Слушай, а не закончились интересные люди, у которых ты бы хотел что-то спросить?

— Нет. Вообще не заканчиваются. Когда ты берёшь интервью у человека, у которого много раз брали интервью, если ты сильно залез в эту тему, то знаешь, какими клише на что отвечают.

— Мне кажется, самое интересное — раскусить таких. Вот 50 клише, у него всё спросили, а ты такой — хопа!

— Да.

— Ты же именно такой!

— Надеюсь.

— Почему не видео?

— Это другой формат, который я не понимаю и не умею. Я больше про текст, как мне кажется. Наверное, хотелось бы попробовать видео.

— Окей. А поколенческие вещи интересны? Есть какие-то поколения, которые тебе интереснее, чем другие?

— Да. Мне интересно говорить с людьми, которые старше.

— Фрейд по тебе плачет.

— Для меня же этот проект — способ научиться жить, научиться осознавать себя.

— Просто по тебе плачет Фрейд!

Знаешь, я тебе вот как скажу. Ты та история, к которой должны прийти. Ты фактически должен стать брендом, медиа. Тебе не надо никуда. Нужен кто-то, кто тебя купит как некий носитель. Появятся компании или человек (а я помогу, чтобы они появились) для того, чтобы тебе вот это сделали. Потому что в классический найм ты мало вхож. Ты другой. Ты интересен своим форматом. Как только тебя начинают встраивать в нормальный формат — вся интересность пропадает.

Расскажи мне, пожалуйста — что бы ты хотел делать?

— Я бы очень хотел брать интервью, потому что мне нравится общаться с людьми. Мне нравится их раскрывать. Это очень интересное чувство, когда ты через час интервью понимаешь, что что-то изменилось, и человек начал говорить, не обращая внимания на диктофон. Тебе уже не надо задавать вопросы. Он сам говорит.

— Мне кажется, если ты это опубликуешь — это будет одно из самых интересных интервью.

Объясню, почему. Это интервью в обратную сторону. Оно про тебя. Мне как несложившемуся редактору Elle кажется, что это большая удача, потому что больше всего читатели любят то, что пошло не так.

Это история про тебя как интервьюера и про меня как про рекрутера и хантера.

Мы с тобой закончили, дальше я перейду к практическим шагам, в ближайшее время к тебе вернусь.

— Спасибо.

Наверное, есть несколько человек, с которыми у меня настолько быстро было доверие, с которыми я настолько открыто стал говорить. Вот вы, Галя Тимченко…

— Ты же понимаешь, что это всё не всерьёз?

— Конечно.

— Ты же понимаешь, что это всё — навык.

— Да.

— Ты же понимаешь, что при всём своём таланте ты ещё на это ведёшься?

Я не говорю, что это плохо. Я говорю, что это есть. Я правда думаю, что ты — один из самых талантливых журналистов. Ты талантлив ровно тем, о чём я говорила. Ты талантлив какой-то искренностью. У тебя есть эффект новизны, которого не ждёшь. Пришёл какой-то мальчик и — хопа!

Я думаю, мы сделаем тебе очень красивую историю следующего твоего проекта. Я буду не я, если мы этого не сделаем.

— Алёна, а я-то что могу дать взамен?

— Ну, опубликуй это интервью.

— Хорошо, но мне дико неловко.

— Брось. Отлично же всё получилось. Прекрасно же всё. Просекко хочешь?

— Давайте.

— Пошли.

P. S.