Сергей Мироненко

Сергей Мироненко. С 70-х годов работал в Институте истории СССР АН СССР. В 1991 году стал заместителем директора Центра хранения современной документации. А весной 1992-го Мироненко возглавил Государственный архив Российской Федерации и проработал в должности директора больше 20 лет. После конфликта с министром культуры Владимиром Мединским по поводу трактовки подвига 28 панфиловцев покинул пост по собственному желанию. И с 2016 года является научным руководителем Госархива.

Также Мироненко 15 лет заведует кафедрой истории России XIX века — начала XX века исторического факультета МГУ. В конце нулевых вёл цикл передач на телеканале «Культура». Является членом-корреспондентом РАН. В 2010 году указом президента награждён орденом Почёта за сохранение документального наследия народов России.

Мироненко внёс большой вклад в рассекречивание советских архивных документов. В годы его руководства Госархив опубликовал серию каталогов «Особые папки» Сталина, Хрущёва, Молотова и других. Как историк специализируется на движении декабристов и отечественной внутренней политике самодержавия XIX века.

Текст интервью

Никто не знал, куда идёт страна. Даже те, кто стоял во главе

— Сергей Владимирович, можете одним предложением охарактеризовать Советский Союз?

Советский Союз — это достаточно страшная система подавления человека. Хотя на словах руководство Советского Союза прокламировало, что всё сделано для того, чтобы свободно развивалась личность. Но это на самом деле была демагогия. Воспитывали совершенно определённым образом, по определённым лекалам и подавляли всякую свободу мысли. Человек должен был мыслить в одном заданном направлении, и, как говорится, шаг в сторону — стреляю без предупреждения.

Я никогда не задумывался про Советский Союз, пока учился в университете, пока работал в Институте истории. Я был где-то за пределами, в подсознании, видимо, потому, что я никогда не думал, что доживу до распада Советского Союза. Что было мечтать о том, что не может произойти?

Ощущения, что эта система должна рухнуть, были, безусловно. Хотя я очень хорошо помню, как умирал мой учитель, очень известный историк, профессор Московского университета Пётр Андреевич Зайончковский. Он умирал в 84-м году — в самое мрачное черненковское правление, когда не было никаких надежд. Я помню, как Пётр Андреевич говорил: «Господи, неужели мы вот так всю жизнь будем жить?» Тогда казалось, что это на десятилетия вперёд. И вдруг внезапно это всё рухнуло.

Я впервые понял февраль 1917 года. Династия Романовых, 1913 год, народ входит в Волгу по грудь, батюшка-царь… И вдруг в 17-м году — всё, и ничего нет… И здесь так же: 20 млн коммунистов — и никто не встал на защиту Советского Союза.

Я очень хорошо помню августовское утро 91-го года, когда я должен был встать очень рано. Было воскресенье, семья была на даче, маленький сын собирался в Жуковский на авиашоу. А я должен был ехать с приятелем на дачу что-то чинить. Позвонил приятель и сказал: «Включи телевизор». Я спросил: «Что так рано?» — «Да посмотришь «Лебединое озеро». Так мы узнали о том, что возник ГКЧП. Потом ко мне приехали мои приятели, мы сидели на кухне и думали, что нам делать.

После того как мы некоторое время просидели — пошли в центр Москвы, чтобы посмотреть. Мы же всё-таки историки, такое событие надо смотреть своими глазами. Пошли на Манежную площадь, увидели танки. Пошли к Белому дому, увидели генерала Лебедя, который входил… Никто не знал, зачем он пришёл. Причём выражение лица у Лебедя было достаточно брутальное. А потом вдруг, уже после пресс-конференции [членов ГКЧП], я почему-то сказал приятелям: «Вы знаете, это через три дня окончится». Я никогда не был оракулом. Но как ни странно…

Была какая-то черта обречённости у людей, которые сидели в ГКЧП: этот хлюпающий Янаев, это «ввести войска», оставить войска в городе, люди выходили и говорили — зачем вы сюда приехали, а что вы делаете, неужели вы будете стрелять? А войска, как выяснилось потом, приехали без боезапаса… У Белого дома были баррикады, а на Новый Арбат приди — там люди ходили по магазинам и покупали что-то. Жизнь была нормальная. Так что вот такое впечатление было.

— Что ощущает человек, когда фактически разваливается его страна?

— Главное — ощущение полного тупика, в котором находится страна. Это был тупик. Несмотря на горбачёвские разговоры, на то, что появился вдруг генеральный секретарь, который может говорить не по бумажке и не шамкать, задыхаясь… Конечно, была какая-то определённая надежда после Брежнева, но…

Никто не знал, куда страна идёт. Даже те, кто стоял во главе страны, — они тоже не знали, куда ей идти. Гласность, демократия — всё хорошо. Но что это значит?

Самое большое унижение — когда стали бороться с алкоголем. Я никогда не забуду этот кошмар: пивные ларьки, в которых убрали кружки, и мужики — кто с целлофановым пакетом пришёл, кто из-под молока пакет несёт… Это невозможно!

Помню, как нужно было бегать, чтобы отоварить талоны на водку. Мы были молодые — выпивали. «Там на Красносельской выбросили водку!» — все бегом на Красносельскую. Это было ужасно. Я помню, как мы с моим приятелем вместе бегали по Ленинским горам, и вдруг кто-то говорит: «Туалетную бумагу выбросили». Мы купили, верёвочку с этой бумагой надели на шею и идём, счастливые, с туалетной бумагой на шее. Это, конечно, огромное унижение!

— Какое у вас самое яркое в хорошем смысле воспоминание о Советском Союзе?

— Ярких воспоминаний очень много. Я очень хорошо помню первый Фестиваль молодёжи и студентов, когда в закрытой стране вдруг появились люди, извините меня, чёрной кожи, мексиканцы, яркая толпа, музыка. Это ощущение всеобщего подъёма меня поразило.

— Какие были основные правила игры в то время?

— Правила были очень простые.

Когда я пришёл на работу в Институт истории СССР [АН СССР] и сделал один из первых докладов, Милица Васильевна Нечкина, которая руководила группой по изучению революционной ситуации в России в 1859–1861 годах, сказала: «Серёжа, я дам вам замечательную тему — революционная ситуация в годы декабристов ». Я был в ужасе! Какая революционная ситуация в годы декабристов?! Это всё полная чушь. Но я подумал: «Хорошо», и тему утвердили.

Я сделал первый доклад о социальном портрете высшей бюрократии России в годы декабристов. На основании анализа источников получалось, что во главе России [до революции] стояли люди, которые не обладали собственностью. Только очень узкая прослойка высших бюрократов имела большие имения. Остальные были либо мелкопоместные, либо вообще не имели собственности. То есть были бюрократами в прямом смысле этого слова. Милица Васильевна встала в середине этого доклада и ушла. Мне мои коллеги сказали: «Всё, ты можешь попрощаться. Милица Васильевна жутко недовольна».

На следующий день она меня вызвала и сказала: «Я всё поняла, вы хотите похоронить наше марксистское понимание истории». Я был потрясён, изумлён. «Милица Васильевна, вы что? Я молодой человек, как я могу похоронить?» — «Нет, вы хотите доказать, что Россией управляли не помещики, а люди, не имеющие собственности. Вы хотите подорвать основы нашего понимания истории». А она, как я прочитал много позднее, в одном из писем Петру Капице написала: «Мы выстрадали марксизм».

Я думал, что мне сейчас закроют тему. Ничего подобного. Я продолжал работать, и всё продолжалось как продолжалось. Не было оснований пугаться.

— Как вам кажется, насколько мы сейчас искажённо видим события тех дней?

— Я бы разделил это на две части: средств массовой информации, которые формируют общее представление, и профессионалов. Это немножко разные вещи.

Сегодня открыты тысячи, сотни тысяч документов. Ты можешь изучать нашу собственную историю по документам. Не по указаниям из Центрального комитета или администрации президента, упаси боже, а по документам — как ты их понимаешь. Это огромное благо.

Мы в Государственном архиве, например, расписали все постановления и распоряжения советского правительства, которые рассекречены, и они выставляются на нашем сайте [Государственного архива]. Сегодня вы можете из дома заказать электронную копию любого дела, мы её изготовим и отправим.

Сегодня любой человек может прийти в архив и стать нашим читателем, записаться в читальный зал и исследовать. Можно просто по заявлению, но хорошо, если вы принесёте какое-то рекомендательное письмо, потому что архив — это не библиотека. В библиотеке всё-таки тиражированные вещи. Государственный архив хранит подлинники.

Меня часто спрашивают, какой документ перевернул моё представление. Да никакой! Один документ не может перевернуть представление. Это совокупность документов может раскрыть ту или иную сторону Советского Союза, его международной политики, внутренней политики, экономики… Но именно совокупность документов. Никакой один документ не может перевернуть.

Даже знаменитые секретные протоколы к договору Молотова — Риббентропа 1939 года не перевернули представление. Советский Союз на протяжении всех лет своего существования, до 89-го года, утверждал, что это фальшивка. Но на Западе-то были копии. Все знали, что они существуют. Александр Николаевич Яковлев мне говорил, что единственное, что он не может простить Горбачёву, — что тот ему не сказал, что у нас лежат в архиве подлинники секретных протоколов. А Яковлев был председателем комиссии Верховного Совета, которой было поручено разобраться с секретными протоколами.

— Как вам кажется, нуждается ли сегодняшняя Россия в перестройке?

— Она нуждается в развитии. Любой организм, будь то государственный организм, общественный, не может застыть на месте. Ещё хуже, если люди хотят повернуть его вспять. Всё равно прогресс не остановить. Не остановить прозападную ориентацию России. Она с Петра Первого, с Алексея Михайловича смотрит не на Восток, а на Запад. Хотите с этим спорить? Спорьте. Ради бога. Но есть факты.

Меня, конечно, настораживает вмешательство государства в историю. Невозможно диктовать, что можно изучать, а что нельзя, о чём можно говорить, а о чём нельзя. Это не приведёт ни к чему хорошему. Это попытка с неверными, с моей точки зрения, средствами. Не таким образом надо формировать национальную идентичность.

Я считаю, что, если навязывать, насаждать, подменять идеологией, пропагандой знание истории — это приведёт к обратному результату. Как в Советском Союзе, когда толкали думающих людей к двоедушию. Это разрушает человека. Человек, может, сам и не замечает, что это его разрушает.

Но в конце концов, я глубоко убеждён, что нет ничего тайного, что не станет явным. Это будет, может быть, не при нашей жизни, может быть, это будет потом. Крот истории роет медленно, но он роет. И в конце концов он находит истину.