Андрей Колесников

— В мае было опубликовано письмо сотрудников «Коммерсанта» по поводу ухода отдела внутренней политики. Среди двухсот подписей не было вашей. Почему?

— Не было, да и быть не могло. Я вообще не понимаю коллективных писем.

В данном случае было даже не коллективное письмо. Просто один из сотрудников издательского дома написал текст. Я не могу ставить свою подпись под чужим текстом. Понимаете? Я привык ставить свою подпись под своим текстом.

Я бы это письмо написал совершенно по-другому, поэтому написал пост в Facebook на эту же тему, не требуя, чтобы кто-то ещё ставил подписи под ним. Хотя, многие в комментариях, по сути, поставили такую подпись.

Я не считаю, что Ивана Сафронова после этой истории нужно было увольнять из «Коммерсанта». Я был противником этого решения.

Моя подпись есть, просто она стоит в другом месте — там, где ей полагается быть, под постом в фб.

— Чего вам не хватает в жизни?

— У меня всего много в жизни.

Если человеку надо думать о том, чего ему не хватает (а я сейчас, когда вы спрашиваете, начинаю мучительно думать и припоминать, чего же мне не хватает), — рискну сказать, что он счастлив.

Вообще, Бог — это любовь. Мне в жизни хватает любви. Это, может быть, непростое признание, но почему-то я его с легкостью делаю. Значит, оно на самом деле простое.

— Любви к окружающим? К себе? К Богу?

— Всё, о чём вы говорите — несерьёзно. Любовь в моём случае может быть только к девушке. Всё.

— Расскажите про последнюю книгу, которая на вас повлияла.

— «Три товарища».

Я её на днях решил в очередной раз перечитать. Вообще «Трёх товарищей» я перечитываю с интервалом в несколько лет. А до этого перечитывал пару лет назад, например. И не только потому, что других книг под рукой нет. Каждый раз это новое чтение, новое наслаждение. В этот раз я обнаружил в романе гораздо больше любви, чем во время прошлого прочтения. Может, это связано с тем, что в моей жизни сейчас больше любви, чем в тот раз.

— Почему именно Ремарк?

— У него находишь всё, что хочешь, а что еще не хочешь — остаётся на следующий раз.

Ещё наслаждаюсь великим языком, очень хорошо переведённым. Я не знаю, сколько человек должен сидеть и думать над каждой из этих фраз, которых там столько, что хватит на огромное количество других писателей.

Настоящих писателей — всего человек двадцать.

Остальное — вторично. Настоящие могут на протяжении твоей жизни меняться местами, но только друг с другом, и по большому счёту, их человек двадцать. Я их давно прочитал, но читать их можно до бесконечности.

Ремарк точно входит в их число. Я вернусь к нему снова скоро. Может, я просто последний романтик, как он. Нас много, последних.

— Как бы вы хотели провести старость?

— В борьбе.

Так же, как и детство. Так же, как и юность.

Всё моё детство было борьбой с окружающим миром.

Я боролся с миром, потом боролся с собой. Боролся и побеждал. Я считаю, что психология победителя — оттуда, конечно.

Мне с детства слишком хорошо знаком вкус тяжёлой кровавой победы.

— Откуда?

— У меня были проблемы со здоровьем. Мы с родителями их скрывали от окружающего мира. Естественно, мир был против меня, я его так воспринимал. С двухнедельного возраста мама меня носила на массаж. Пять раз в неделю. А в детском саду, в школе — все за всеми пристально наблюдают и всё секут…

И мы победили, кстати.

Мне кажется, состояние детской психотравмы помогло в журналистике. Подарило совершенно другое, обострённое зрение. Ты замечаешь то, что не замечают другие. Реагируешь на то, что большинство просто не заметит.

Вы спросили про старость:

В старости я бы тоже хотел жить в борьбе, потому что только это — настоящая жизнь.

— Борьбе ради чего?

— Борьба не ради чего-то, а с кем-то.

Человек борется с окружающим его миром. Мир наседает. Сущность человека экзистенциальна. В противоборстве с окружающим миром человек существует.

Я борюсь — я живу.

Главное — не складывать руки. Вокруг меня почему-то подозрительно много товарищей и вообще людей моего возраста, которые считают, что всё главное в их жизни уже произошло. Слава Богу, что я не могу этого понять.

Я живу с ощущением, что всё ещё только предстоит.

А если всё ещё только предстоит, то жизнь — ежедневная борьба.

Правда, в части журналистики я в борьбу не ввязываюсь. Не сказать, что я выше всех этих бесконечных журналистских разборок друг с другом. Не выше точно. Просто в стороне.

В старости я, например, буду бороться с собой за то, чтобы написать одну-единственную книгу. Бороться с пониманием того, что всего-то двадцать человек написали что-то стоящее и я, по большому счёту, за перо и браться-то не должен. Вот я хочу победить это ощущение.

— Про что книга?

— Некий художественный текст, основанный на последних семнадцати годах (пока что семнадцати) работы в кремлёвском пуле.

Может быть, будет не книга, а пьеса. Нельзя исключить. Меня одолевает много идей.

Каждому журналисту хочется быть больше, чем журналистом. Быть писателем.

У меня есть большие сомнения, что мне нужно ввязываться в это. Кажется, в моём случае надо все же пока идти тем путём, которым я и так иду. Путём совершенствования журналистики. Можно было давно соскочить с него, заняться административной работой, стать главным редактором большой ежедневной газеты или старшим вице-президентом транснациональной нефтяной компании.

Я от всего отказываюсь совершенно сознательно, потому что понимаю, что людей, которые бы справлялись с работой вице-президента лучше меня — полно. А вот делать в журналистике то, что я делаю — сложнее. На мой взгляд, этим могут заниматься не многие. Я сам, который писал заметки пятнадцать-двадцать, десять лет назад, и я сегодняшний — разные люди.

Я не в силах читать свои заметки трёхлетней давности. Мне они кажутся слабыми. Там много лишних слов. А иногда слов не хватает.

Хочется всё переписать.

Когда делал какую-нибудь книжку по просьбе редакции ЭКСМО — начинал переписывать свои заметки. Ничего не мог поделать. Я об этом даже не рассказывал никому в издательстве, просто переписывал какие-то слова.

— А откуда это?

— От перфекционизма.

Хотелось бы думать, что я — перфекционист.

— Почему хотелось бы?

— Я вижу, насколько меня не устраивает то, что я сделал только что. Этим можно довести себя до безумия.

Слава Богу, есть газета, где ты в какой-то момент уже не можешь ничего исправить. К сожалению, есть книжки, где исправить можно.

В газету ты пишешь или диктуешь, и у тебя нет времени. Успеваешь что-то отредактировать, что-то улучшить, но только пока диктуешь. Дальше газета закрывается, и текст уходит от тебя навсегда.

— Сейчас есть ощущение борьбы?

— Да, с самим собой. Мне есть что доказывать себе. Последний пример — история с Иваном Голуновым.

Я после двух безумных дней и ночей на Петербургском форуме, после безумных заметок, сел в «Сапсан» рано утром и открыл ленту в фб. Она была целиком посвящена Голунову. Я его до этого совершенно не знал, вообще ничего про него не слышал. Не попадалась просто фамилия.

Вдруг я увидел, что огромное количество людей стали за него стеною. Ясно, что подавляющее большинство из них тоже не знают его, точно так же, как и я, но абсолютно уверены в его невиновности. Я написал небольшой пост в «Сапсане», совершенно не думая об этом больше, чем надо, как мне казалось. Смысл поста состоял в том, что не правильнее ли посомневаться немножко? И можно ли вообще сомневаться? На меня произвело впечатление абсолютное единодушие, за которым, как мне показалось, не было личного знания человека.

Меня удивило, что нельзя ни в чём сомневаться.

Я даже небольшое журналистское расследование провёл на эту тему. Поговорил с одним знакомым журналистом, который специализируется на теме преступности и всё о ней знает. Никогда он меня не подводил в прогнозах. Он сказал: «Слушай, это очень неоднозначная история. Там один оперативник рвётся высказаться. Такое впечатление, что после его речи всё встанет на свои места и все очень удивятся». То есть он подтвердил сомнения и добавил, что «пока оперативника не пускают в эфир. Но, может, и пустят». Я пару слов про это тоже написал.

Пост произвёл сильное впечатление на окружающих. Было очень много негатива по отношению ко мне от тех, кто безапелляционно поддерживал Голунова. Появились какие-то давно сбитые манерные лётчики, очень мрачные…

В то же время появились люди, которые лично знают Голунова и написали мне свою версию. Очень внятно и спокойно. «Почему вы не верите нам, людям, которые его близко знают?» Это произвело на меня впечатление.

Приехал в Москву. Через час после поезда встретился со своим сыном, которому шестнадцать. Он, по-моему, никогда в жизни не думал о политике. Мне кажется, она просто мимо него идёт. Сын был озабочен своим устройством в летний лагерь одного американского университета.

Вдруг совершенно неожиданно он мне говорит: «Пап, ты что сделал-то?». Я удивился. Даже не понял, про что он. «Ты зачем этот пост написал?». Я осознал, что он говорит про мой пост о Голунове. Я даже не знал, что сын читает мой Facebook, что он вообще есть в Facebook.

Я говорю: «Послушай, да что ж такого-то? Тебя что так раззадорило?». Сын говорит: «Слушай, ты предлагаешь посомневаться, да? А понимаешь, что время идёт? Что там с ним будут делать дальше? Полицейские — они ничего внятно сказать до сих пор не могут. Ты опубликовал пост уже три часа назад. А что за эти три часа с ним могут сделать? Ты вообще подумал?». Первый раз со мной мой сын разговаривал в таком тоне.

Я говорю: «Послушай, то, что ты говоришь, для меня имеет значение. Даже больше, чем ты можешь себе представить. Я подумаю об этом». Он в ответ: «А ты даже не думай ни о чём. Просто удали этот пост и всё. А потом уже начинай думать, ладно?». Говорит это мне мой шестнадцатилетний аполитичный сын.

Это произвело на меня огромное впечатление. Я пошёл на, так сказать, непопулярный для себя шаг и следующим постом дезавуировал тот и сказал, что удалю. Где-то через час удалил.

А потом неожиданно появился ещё тот оперативник. Лучше бы не появлялся. Он нёс такую ахинею, такой бред! Я понял, что всё — сомневаться и правда не приходится. В тот момент люди, которые не позволили себе доли сомнения — оказались правы. Но так бывает не всегда. Оно вообще-то чаще по-другому работает.

Эта история была моментом борьбы. Не борьбы с сыном, а борьбы за сына. А Ваня в этот момент боролся за меня. И победил, надо сказать. Я очень сильно благодарен за это Ване. Не знаю, откуда, но в шестнадцатилетнем юноше обнаружилась такая настоящая мощь.

— Как быть хорошим отцом?

— Не пытаться влезать к детям в душу. Не пытаться стать им необходимым.

Хотя, на самом деле, — никак. Ты просто внезапно понимаешь, что стал хорошим отцом и твой ребёнок это тоже понимает.

Всегда можно объяснить, почему ты стал плохим отцом. Найдётся три-пять причин совершенно точных. А почему ты стал хорошим отцом? Чудо.

— Вы себя считаете хорошим?

— Я вижу, что Маша, Ваня, — очень хорошие дети. Говорит ли это о том, что я хороший отец? Я считаю, что да! Но еще больше это говорит о том, что есть хорошая мать. Не будем этот момент полностью сбрасывать со счетов. Это тоже имеет значение.

Хотя, с другой стороны, мы недавно развелись. Около года назад.

Вдруг.

— Вдруг?

— Нет, не вдруг.

Я вижу, что хуже-то не стало. Это ещё одно чудо, которое мне, наверное, никто не сможет объяснить. После развода мы, может, стали ближе друг другу. Может быть, это происходит из-за боязни потерять друг друга.

Людей-то вокруг маловато.

— Почему люди разводятся?

— Причин — множество.

Вообще жениться не надо! Это всегда попытка обмануть себя, попытка обмануть своё одиночество. А ты его не обманешь. Ничего ты с ним не сделаешь. Рано или поздно оно всё равно настигает тебя. Ты вдруг убеждаешься, что самообман не состоялся и что любви нет. Дальше опускаются руки и в голову лезут мысли: «А что же потом? Что дальше на этом странном пути?».

Жизнь без любви — хуже, чем любое одиночество. Единственное, что ты можешь сделать для себя и для неё — расстаться. Ты делаешь это, потому что, по большому счёту, расстаёшься для блага обоих.

Но это только одно из очень многих объяснений. Вернее даже — не объяснений, а версий.

При этом мы сейчас выносим за скобки детей. Дети — отдельно.

Ради детей возможно многое. Может быть, даже всё.

— Какие у вас принципы воспитания детей?

— Их нет.

Об этом сегодня, кстати, говорил на встрече со слушателями «Академии журналистики Ъ» Дмитрий Быков. Мне понравилась его идея, что бесполезно вкладывать в детей что-то. Должны происходить с ними и с тобой чудеса. Вот и всё.

— Происходят?

— У меня происходили. Но почти все уже зафиксированы. Я же писал колонки про детей в «Коммерсантъ-Weekend» раз в две недели. Это Лена Нусинова из Ъ придумала. Великая была идея.

И я довольно долго писал. Закончил только когда дети выросли и уже ходили в школу. Было неправильно продолжать, потому что это читали они, учителя, ученики. Они начинали гордиться…

Хотя в колонках просто рассказывалось про их жизнь. Вроде бы, за две недели в жизни маленького человека должно много всего произойти. А вот попробуй напиши цельную законченную правдивую историю. Придумать, как говорили Ильф и Петров, можно бы и посмешнее. Потому что, когда пишешь — осознаёшь, что дети вырастут и прочитают. Это была тяжёлая работа, сравнимая с моей ежедневной работой в «Коммерсанте».

Я эти колонки, как правило, не перечитывал, чтобы ничего не поправить, в отличии от других заметок. Они поэтому получались на каком-то пределе искренности.

Состояние, когда я сдавал их, трудно сравнить с состоянием, когда я сдавал заметки про Путина.

Заметки про детей — более благодарное занятие, чем про Путина.

Было ощущение лучезарного освобождения и: «Надо же! Опять не стыдно будет!». Это очень круто, когда отходишь от компьютера с таким ощущением.

— При сдаче заметок о Путине такое ощущение было?

— Да нет, тоже нормально.

Это совершенно разные ощущения. Конечно, были заметки про Путина, про которые в процессе написания понимаешь, что уже не стыдно. Как правило, это происходит, если я начинаю смеяться в голос. Сначала сижу с мрачным видом, строчу, а потом мне становится смешно от того, что написал. В этот миг понимаю: «За эту заметку не будет стыдно». Идиотизм такой, в общем.

Тем более, что я же пишу их тоже абсолютно без тормозов. Удивительное дело. Я даже иногда думаю: «А, может быть, не стоит про это?». А потом сажусь писать, и это все уходит. Пишу всё, что может сделать текст круче.

Тормозов не должно быть, и их нет.

— Кем вы не стали?

— Я не стал Игорем, как хотела моя мама.

Я не стал врачом, как очень хотела моя мама.

Я не стал переводчиком, как ещё больше хотела моя мама.

Но я стал тем, кем хотел я. Единственное, кем я мог стать — журналистом. Я больше ничего не умею, ни к чему не пригоден.

Поручи мне, не дай Бог, что-нибудь не связанное с журналистикой — всё провалю.

— Какой главный кайф в том, чтобы быть Андреем Колесниковым?

— Быть Андреем Колесниковым — ничего особенного. Не такая уж это радость великая.

Кайфа в моей жизни — много. Например, работа — огромный кайф.

Самый большой кайф — несколько минут после того, как сдал заметку. Выше этого в работе ничего нет.

Кайф в том, чтобы быть Андреем Колесниковым — наконец сдать заметку вовремя и не «посадить» номер. Кайф — сделать это в самолёте, который оторвался от земли уже и летит. Выброс адреналина огромный. Ты уже летишь, говоришь в телефон последнюю точку, и всё — связь обрывается. А они от тебя эту точку получили.

Да, я время от времени, а в командировках часто, диктую заметку по телефону, потому что дописать уже не успеваю… И обязательно WI-FI какого-нибудь не будет. А у меня заметки долгие, сложные… На наших самолётах, к сожалению, нет WI-FI до сих пор. Это то, что я очень хочу внедрить. Надо донести эту идею до тех, кто в состоянии её воплотить. Обязательно нужен WI-FI в самолётах, которыми мы летаем. Почему нельзя это сделать? Элементарная вещь.

— Что для вас важнее — милосердие или справедливость?

— В разное время было по-разному. Сейчас думаю, что милосердие.

Много лет я жил с ощущением, что справедливость. И жалею об этом. Справедливость — очень жестока.

Милосердие — обратная сторона справедливости.

— Почему справедливость — жестока?

— По определению.

Справедливость, как правило, однозначна. Любая однозначность жестока, потому что жизнь шире. Там, где люди борются за справедливость — убивают всё остальное. В том числе, милосердие.

— Когда вам в последний раз было по-настоящему страшно?

— Дня четыре назад у меня носом пошла кровь и никто её не мог остановить, никакие врачи. Шла очень долго. Бог знает, сколько её вылилось. В какой-то момент мне стало страшно. К счастью, медики показали себя великими и все же остановили её.

Знаете, жизнь учит, что человек не только широк очень, но и глубок. Глубины его могут не постичь самые близкие друзья.

Я, как и любой нормальный человек, регулярно открываю в себе бездны.

Кажется, что ничего такого не могу, да и не должен, да и не способен уже давным-давно испытывать. А потом вдруг раз — бездна, в которую ты окунаешься с наслаждением или с ужасом. Но подробнее не расскажу. Мои бездны, буду окунаться в них сам. Я и так сейчас очень мало от вас скрываю.

— Когда я готовился к интервью, мне несколько человек говорили, что «Коммерсантъ» — газета одного автора для одного читателя. Что вы думаете про это?

— К этому утверждению нельзя относиться хоть чуть-чуть серьёзно.

Вы — недавний слушатель Академии журналистики «Коммерсанта». Вы же видите, что это не так. У нас огромное количество авторов, огромное количество читателей. Я встречаю своих читателей в разных местах. Их очень много.

Кстати, я не уверен, что Путину нравится то, что я пишу. Надеюсь, он относится к этому с уважением, потому что это всё по правде и без тормозов.

Я считаю, что после стольких лет к этому правильно было бы относиться с уважением. Столько времени делать всё по правде и без тормозов — не так уж просто.

Это все сделал Андрей Васильев, бывший главный редактор, которому в какой-то момент надоело отвечать на вопрос «почему Колесникова до сих пор не выгнали из кремлёвского пула?». Васильев сказал, чтобы отвязались: «Да просто Путину нравится».

Всё. Другой версии уже не было.

Я, собственно говоря, с ним не спорил, потому что это удобная позиция для меня. Она во всех отношениях комфортна с точки зрения работы, потому что моя журналистика бывает резкая, ироничная и способна задеть кого-то из тех, кто, скорее всего, неправильно относится к словам, не знает им истинную цену, не до конца понимает их… Ну так я про этих людей с сочувствием думаю…

И вот им приходится сильно учитывать соображение «Путину нравится», а мне можно расслабиться. То есть что: Путину нравится, а вам нет? И что дальше, а? Так что меня эта версия совершенно устраивает.

Хотя я не могу быть полностью благодарен Васильеву за неё.

Путин никогда не говорил, что ему нравятся мои заметки.

При мне один из чиновников его как-то спросил, нравится ли ему то, что я пишу. Путин пожал плечами и сказал, обращаясь уже ко мне: «Вы же не для меня пишите». Прекрасно! Такие деловые отношения между журналистом и ньюсмейкером — то, о чём можно только мечтать.

Березовский, кстати, тоже с большим тактом относился к тому, как делается газета и что в ней делаю я. На мой взгляд, Васильев его убедил, что любое вмешательство в газету будет снижать её монетизацию. Как известно, Березовский печатал свои программные статьи в «Коммерсанте» на правах рекламы и реально платил за полосу двадцать пять тысяч долларов.

Мне кажется, газетная действительность Васильеву до сих пор не даёт покоя.

В одном интервью он вспомнил про мои отношения с Березовским. Как тот мне премию выписал 50 тысяч долларов. Перепутал много чего. Но о чём-то не знал.

Так, через пару дней после того, как Васильев на новогоднем корпоративе в ресторане «Прага» всем сказал про эту премию и добился своего, то есть возбудил в людях ко мне классовую ненависть… Один сотрудник отдела спорта идёт мимо меня потом с опрокинутым лицом и говорит так наотмашь: «А знаешь!.. А я считаю, что ну и правильно тебе эту премию дали!..» И идёт дальше, видимо пить и пить из-за случившегося.

Потом, через пару дней, Березовский вдруг мне позвонил на мобильный телефон: «Андрей, вот, я вам премию решил дать. Но есть одна особенность — нужно карточку банковскую особым образом оформить. Для этого надо приехать в Лондон. Посидим, пару деньков поговорим. Почему вас так плохо слышно?».

Я говорю: «Я на улице, тут салют».

Он: «Что за салют? Где вы на улице?».

«На Соборной площади. Здесь салют, идёт приём новогодний».

«Что за приём? Какой приём? Кто даёт приём?».

«Ну, как? От имени Путина Владимира Владимировича приём новогодний».

«А, понятно».

Трубку положил, и мы больше с ним не разговаривали.

История отношений с Андреем Васильевым в «Коммерсанте» — яркая у каждого из журналистов, которые работали в издательском доме. У меня тоже яркая. Мне казалось тогда, что единственный человек, тексты которого его интересуют, — я.

Получая мою заметку, Васильев запирался в кабинете на ключ. только под дверью пробивалась узкая полоска света.

Он не откликался ни на какие сигналы. Сидел и правил. Он, как правило, ничего не дописывал, но сокращал. Он упрощал мою журналистику и убеждал меня совершенно искренне, что тексты становятся гораздо лучше. Думаю, он всегда будет уверен в этом, всю жизнь.

Вообразите: я собрал всю фактуру. Для этого совершил некие подвиги, попал туда, где меня, вроде, не должно было быть. Объяснил кому-то из тех, кто может принять соответствующее решение, что без меня дело не обойдётся. Нашёл то, что искал. Успел написать про это в газету из последних сил. И вот, когда я сдал, освободился, и должно возникнуть ощущение кайфа (того, о котором я говорил выше) — начинается настоящий ад. То, что я сделал — уничтожается!

Я был в таком тяжёлом состоянии регулярно. Я жил в состоянии ужаса, что это снова начнётся. И оно каждый раз начиналось.

Несколько раз подсовывал под дверь, из-под которой пробивался лучик света, заявление об уходе. Видел, что листочек исчезал и понимал — Васильев изучает.

Потом с этими листочками было по-всякому. Его помощница Катя Никольская случайно заливала их кофе и надо было переписывать, а мне пора было писать другую заметку. Иногда я даже доходил куда-то с листком учёта, но на уровне бухгалтерии оно все равно пропадало….

Как-то раз, по-моему, дошли до финала — я с какого-то времени уже должен был не выйти на работу. А потом мы с Васильевым подписали абсолютно уникальную бумагу, в истории, по крайней мере, отечественной журналистики. Индивидуальный трудовой договор. Он где-то у меня хранится. Две или три ночи над его текстом просидел тогда не начинающий, но не такой матёрый, как позже, адвокат Павел Астахов.

В соглашении мы обговорили все нюансы наших отношений. Даже количество строк, на которое Васильев имеет права сократить текст (это зависело от размера текста). Мне было позволено строго определённое количество скобочек в тексте — не более двух на машинописную страницу. Была система штрафов по каждому пункту.

Лишние скобочки — полторы тысячи долларов.

Ещё мы установили институт третейских судей. Если у меня вызывало чувство протеста то, что он сократил — мы имели право к ним обратиться. Судьями были Борис Абрамович Березовский, пресс-секретарь президента Алексей Алексеевич Громов и просто мудрый человек Азер Мурсалиев, который работал в газете как политический обозреватель. Обращались несколько раз.

Так мы работали, пока Васильев в очередной раз не ушёл из главных редакторов и не уехал делать «Коммерсантъ-Украина». Расстались мы с ним чудесно. Вообще с Васильевым было круто. Главное — не скучно. И он делал все, чтобы ему самому не было скучно.

Через какое-то время он меня попросил съездить в пуле победившего тогда на выборах Ющенко с официальным визитом в Казахстан. Я вместе с Димой Азаровым, фотографом Ъ, с которым мы вместе всем этим занимаемся в кремлевском пуле, с удовольствием слетал в Астану. Меня удивило, что Васильев потом так радовался, когда рассказывал, что развёл Колесникова на заметку для «Коммерсантъ-Украина». Да нет, мне это тоже тогда нравилось.

— Какие у вас требования к самому себе?

— Не предавать людей — самое главное.

Неизбежны компромиссы. Никуда ты от них не денешься.

Главное — мягко не отодвигать грань в сторону ещё большего компромисса. Надеюсь, у меня этого никогда не произойдёт. Иначе можно свалиться в пропасть.

— Какие черты в себе вы больше всего не любите?

— Да вроде нет таких, тьфу-тьфу-тьфу.

— Насколько вы тщеславны?

— Тщеславен.

Но это не недостаток, а достоинство. Тщеславие заставляет меня делать свою работу лучше, чем могут другие. Я до сих пор не потерял интереса к журналистике. Странное дело.

Понимаю, что в каждой заметке я должен быть лучшим.

Для каждой всё должен сделать без остатка.

— Чтобы что?

— Чтобы не было стыдно.

Чтобы было чувство гордости, что я опять смог. В каждой заметке смог. Не через заметку, не через пять. Хотя мог бы себе позволить. Выкладываться в каждой заметке — круто и сложно.

Много соблазнов приостановиться, не добрать фактуры, не подойти к кому-то из ньюсмейкеров, потому что можно обойтись. Заметка и так состоится за счёт слов и языка. А я всё равно подхожу, заставляю себя. Остаюсь после события и ещё ищу его-то, хотя, все давно ушли и весь автобус ждёт.

Я не могу уйти, если нет настоящего последнего абзаца.

Остаться, дождаться последнего абзаца в реальной жизни и потом зафиксировать его в заметке — важно.

До сих пор этот кураж у меня не закончился. Если бы это произошло — сразу бы стало видно в первой же заметке. Сначала бы мне сказал об этом один, потом бы все сказали. Плюс я бы сам начал страдать из-за этого. А это не надо, я слишком хорошо к себе отношусь.

— Есть текст, за который вам стыдно?

— Нет.

Мне даже за свой первый текст в шестом классе не стыдно. А я его полностью списал из путеводителя по Литве. Единственный, наверное, текст, которого можно было бы стыдиться. Но не стыдно. Там всё-таки от себя было немножко тоже.

— Зачем списали?

— Я слишком дрожал от ответственности, которая на меня обрушилась: в районной газете «Путь к коммунизму» должна была появиться статья за моей подписью. Как я мог взять на себя в шестом классе великую ответственность самому составить слова в предложения, поставить под этим свою фамилию, чтобы люди прочитали и не расстроились бы? Я пошёл более надёжным путём — списал статью из путеводителя по Литве.

По-моему, здорово получилось.

— О чём вы мечтаете?

— О детях.

— В чём смысл жизни?

— Я уже отвечал вам на этот вопрос, хотя вы его не задали. Во-первых, только в любви.

Совсем в молодости, когда я бывал влюблён, то почему-то был уверен, что жизнь абсолютно бессмысленна. Не ценил, в общем, своего счастья.

В Боге я тогда смысл не искал. Я до сих пор считаю, что я на пути к этому. Благо, путь помогает пройти быстрее один интересный батюшка. Но я до сих пор в пути.

Это всё простые слова, но они становятся банальностью, потому что верные.

Но есть ещё один смысл.

Надо же след оставить. Должно быть что-то, из-за чего тебя будут помнить не только твои дети.

Моя журналистика — последних лет — это след. По нему можно найти меня.

— Что вы хотите оставить после себя?

— Легче лёгкого сказать, что детей. Но давайте будем откровенны: детей только ленивый после себя не оставит.

В части журналистики — мне интересно, как будет с годами восприниматься эта моя работа на износ, тот период времени, который она охватывает и тот человек, про которого я пишу.

Путин же точно уже вошёл в историю. Где в ней я со своими заметками? Будут ли по ним в школах изучать время Путина?

— Хотелось бы?

— Конечно. Я считаю, что в этом был бы смысл!

Если серьезно, никакая стенограмма, никакая речь, никакие мемуары придуманные (а они всегда придуманы) не дадут такого впечатления, как эти почти ежедневные заметки с таким количеством деталей в каждой из них.

Мои заметки, наконец-то я расскажу об этом, бесценны из-за времени, которое я отслеживаю, и человека, которого отслеживаю. Я всё-таки намерен пройти этот путь до конца вместе с человеком, который работает сейчас президентом России.

Останавливаться нельзя.

Хотя я думаю, что развязка уже так или иначе близка.

В двадцать четвёртом году у нас, конечно, будет другой президент.

— На вас сильно влияет чужое мнение?

— Раньше влияло довольно сильно.

Я страдал иногда, например, от комментариев в «Коммерсанте», которые с интересом читал. Сейчас они мне вообще не интересны. Мне кажется, люди, которым действительно есть что сказать — в Facebook скажут всё. Хотя и там чаще всего что-то скучновато.

Но есть пул людей, мнение которых мне дорого. Они проверены временем и зря не скажут. Они могут по-честному сказать, что не так.

— Сколько их?

— Человек десять.

Например, Михаил Куснирович. Он чувствует мои тексты чуть ли не тоньше, чем я сам.

— Что для вас любовь к Родине?

— Это очень важно.

Любовь к Родине — в каком-то смысле не меньше, чем любовь к себе. Рискну сказать, что это понятия, равно накрывающие друг друга.

Я простой ярославский парень — плоть от плоти моей Родины. Родина — плоть от плоти меня. Я из этих корней весь состою.

Как сказать, любишь ли ты эти корни? Любишь ли ты то, из чего сам состоишь? Да ты даже об этом не задумываешься. Это то, из чего ты состоишь и без чего не мыслишь ни секунды существования.

— За что вам больше всего стыдно в жизни?

— Я не скажу вам.

Мне за один случай очень стыдно. Эта боль, которая не пройдёт никогда. Не буду об этом рассказывать, могу только сказать, что там была история, связанная с мамой. Можно сказать, что я ни за что не должен винить себя, но я всё время себя казню.

— Какой был самый сложный этический вопрос, который вам приходилось решать как журналисту?

— Писать или не писать, ясное дело.

Подобные этические вопросы следует решать без ущерба для заметки, которую ты пишешь и без ущерба для отношений с другими людьми. Я помню случай, когда наш самолёт, который летел из Берлина в Дюссельдорф, чуть не столкнулся с немецким транспортным самолётом. Чудом не столкнулся. Слава Богу, наши великие пилоты вовремя увидели пикирующий на них по одной взлётной полосе самолёт и сумели затормозить.

Запах той сгоревшей резины я вроде до сих пор чувствую. Как об этом не написать-то было? Это же серьёзное происшествие, журналистская история. А потом я вижу, что пресс-секретарь собирает всех журналистов, пока меняют самолёт. Я понимаю, чего он машет рукой, и чего его все окружают — попросит не писать про это.

Как быть в такой ситуации?

Я просто отошёл в сторону.

Я остался честен — не нарушил никаких договорённостей, не стал ругаться. Просто отошёл в сторону. Я ничего не слышал. Меня никто ни о чём не просил. Меня никто ни о чём не предупреждал. Это один из компромиссов.

Более того, думаю, что пресс-секретарь, который не мог не видеть, что я отошёл — тоже в этот момент пошёл на свой компромисс. Он ведь мог сказать: «Андрей, можно тебя тоже попросить подойти?». Но надо отдать ему должное — он же не сделал этого.

В итоге ничего страшного не случилось. Всё равно об этом эпизоде мгновенно написали все немецкие газеты и было бы глупо, если бы в российской прессе никто не откликнулся на эту историю.

— Вы чувствовали себя когда-нибудь бессильным?

— Однажды одна тётенька-повар в ресторане за границей упрашивала меня помочь получить ей российское гражданство. Сама из Абхазии была. Я себя чувствовал абсолютно бессильным. Никак не мог ей помочь. А она с душой ко мне отнеслась. Это мелочь вроде, но таких мелочей, в которых ты бессилен, — много.

— У вас есть в голове образ прекрасной России будущего?

— Первое слово, которое приходит в голову — «свободная страна».

Страну, в которой мы сейчас живём, нельзя назвать свободной по множеству причин.

Свободная Россия будущего — та страна, в которой я хотел бы пожелать жить своим детям.

— Если бы вы могли прямо сейчас получить от судьбы карт-бланш на то, чтобы мгновенно освоить что-то. Что бы это было?

— Языки. Из-за недостаточного знания языков (в том числе, английского) — моя жизнь у́же.

Ещё хотел бы мгновенно научиться писать и думать, как Достоевский. Выше него нет никого.

Хотелось бы понимать законы бизнеса. Я давно заметил, что люди, которые достигли больших успехов в бизнесе, олигархи, отличаются одной технической характеристикой — феноменальной памятью. Моя память не является феноменальной, поэтому особых иллюзий в этом смысле нет.

У меня вообще нет ни в каком смысле особых иллюзий уже.

— Вы устраиваете званый ужин. У вас есть возможность позвать любых трёх журналистов, живых или мёртвых. Кого бы вы позвали?

— Александра Кабакова, Валерия Дранникова и Александра Мостовщикова. Если есть в мире пир духа, то это был бы он. Он и был.

— Как бы вы хотели умереть?

— Никак не хотел бы.

— Три претензии к Путину.

— В экономике ничего толком не происходит. За 20-то лет — и толком ничего. За 20 лет средний класс мог и должен был стать основным. А где же он? Ау!

Это сразу три.

— Спасибо вам.

— Ура! Это продолжалось, по-моему, очень долго.

— Часа два.

— Ужасно. То ли потеряли время, то ли приобрели.

Расшифровка интервью с Андреем Колесниковым

Интервью с Андреем Колесниковым после редактуры

Интервью с Андреем Колесниковым после редактуры и согласования