Андрей Козенко

— Вы в детстве мечтали водить локомотив. Почему?

— Мой дед и бабушка во время войны работали на санитарном поезде.

Дед после войны остался на железной дороге и работал до глубокой пенсии. В детстве возил меня в отстойник для вагонов, в Чардым, километрах в 20 от Саратова. Я нюхал запах креозота, смотрел на зелёные вагоны, и просто кайфовал от происходящего. Когда мне было 10–12 — ужасно хотелось водить локомотив.

— Но папа отговорил?

— Да, он произнёс всего одну фразу, которая меня убила: «Ну ты же не будешь всю жизнь ездить из Саратова во Владивосток. Ты будешь ездить по одному и тому же участку. 100 км туда и 100 км обратно. Ты выучишь каждый столб своей дороги, каждое дерево и станешь равнодушным». Я понял, что всё — отменяются локомотивы.

— Расскажите про последнюю книгу, которая на вас повлияла.

— А честно обязательно отвечать?

Многие вещи, о которых я думал или разговаривал с женой, расписаны на уровне доступности учебника за 7 класс. Это было ужасно интересно. Мне в свои 42 года было важно прочитать эту книгу.

— Вы детство провели в Саратове.

— Да. Где-то с года до 29 лет.

Есть центральная часть Саратова, где я жил, вырос, играл с друзьями, которые стали наркоманами и бандитами, где у меня от каждого кирпича начинаются флешбэки: «Вот между этими двумя деревьями я стоял на воротах». Это очень трогательная, тёплая и нежная часть. Каждый раз, когда приезжаю в Саратов, специально еду туда, прохожу мимо, заглядываю в окна квартиры, где жил. К сожалению, получается всё реже и реже.

Я сменил в Саратове три квартиры. Всего три. В первой, в коммунальной квартире, жили мы с мамой, сестрой и с некоторым количеством соседей разной степени еб*нутости. Во второй квартире мы жили с первой женой и поначалу с её мамой. Третья квартира была моя собственная, я в ней успел прожить всего несколько месяцев. Был довольно бурный год: сначала расставание с первой женой, потом отъезд в Москву.

Ужасно кайфую от Волги, от набережной. У меня школа была рядом с набережной, поэтому мы там уроки прогуливали.

Когда в мои дневники ставилась совсем недопустимая двойка — они уплывали в сторону Астрахани.

— А по каким предметам недопустимая?

— Почти все естественно-математические. Я в середине школы, в пятом классе, сломал сначала позвоночник, а потом ногу и пропустил почти всё полугодие. С гуманитарными предметами всё было ок, а естественно-математические были утеряны раз и навсегда.

Саратов — консервативный город, где фразой «в одном городе живём» можно прикрыть любую гадость и подлость.

В последний раз мне эту фразу озвучивал мой папа, когда их с женой в очередной раз обвинили… Они журналисты, издают маленькое оппозиционное издание. Против них пошла кампания, их назвали украинскими шпионами… Про них вышел сюжет на ГТРК Саратов, там появился ректор одного из саратовских ВУЗов, который начал говорить, что порицает и заклинает… Ровно в этот момент ректор позвонил папе и сказал: «Борисыч, ну ты же понимаешь. Не сердись, в одном городе же живём». Ну нахер, ненавижу.

Ещё абсолютно сатанею от бедности, от грязи, от того, что сестра нашла работу за 20 000 и теперь радуется. Бесит.

— Всё реже и реже бываете в Саратове. Почему?

— Чисто логистически.

Из Москвы я достаточно часто ездил: ночь на поезде или час двадцать на самолёте. Из Риги не хватает времени, денег и обстоятельств… Плюс, так получилось, что у нас есть пожилые родственники, муж и жена (бабушкина сестра и её муж). Муж умер, а моя мама поехала в Краснодарский край ухаживать за бабушкиной сестрой, ей 90 лет. Мама сказала, что оттуда не уедет. Короче, у меня родители живут на два города.

Обычно, когда я приезжал, пытался соблюсти идеальный баланс: столько времени провожу с мамой, а столько с папой, чтобы никто не обиделся.

Они очень ревностно к этому относятся. Сейчас родители живут в разных городах, которые расположены далеко. Когда я открываю сайт с билетами и смотрю маршрут Рига-Стамбул-Сочи-Краснодар, и ещё 150 километров на автобусе, я просто фигею.

Я отчаянно агитирую родителей приезжать ко мне. Привожу им аргументы ниже пояса, например: «Ко всем остальным родители уже приезжали, одни вы остались». Но они ужасно тяжелы на подъём. Видимся мы, в основном, по скайпу.

— Я нашёл ваш ЖЖ, последняя запись в котором 2014 года. Почему перестали вести? Я прочитал его до 2011 и просто кайфовал.

— Я, когда вёл его, тоже кайфовал. Это был период с 2007 до 2012 года, когда ЖЖ был самой лучшей социальной сетью, лучше Фейсбука. Там была атмосфера: можно было спокойно высказываться о том, о чём меня сейчас в Фейсбуке высказываться совсем не тянет.

Например, в ЖЖ, придя с работы, можно было написать внезапную историю из жизни, которая мне пришла в голову. А делать это в Facebook, чтобы там появлялись комментарии из серии «Что? А чего? А зачем?», — не хочется. ЖЖ вёл с огромным удовольствием. Не могу сказать, что ностальгирую по тем временам, но это было клёво.

— Когда вам в последний раз было по-настоящему страшно?

— Мы зимой были в Риме с женой, она предложила подняться на купол собора Святого Петра. Я моментально подписываюсь под всеми идеями, даже самыми безумными, поэтому, недолго думая, согласился. Начали подниматься: очень узко, иногда приходится идти под наклоном, впереди тебя 300 человек, позади тоже 300, поэтому нельзя просто встать. Чуть не умер от клаустрофобии. Когда мы поднялись, я сказал: «Пошли отсюда нахер, пожалуйста, при всём уважении к этим видам и всему остальному». И мы пошли.

Но это всё-таки паника, а так, чтобы боялся… Сложно сказать.

Рига за 2.5 года жизни в ней не дала повода бояться. Я переживаю за семью, за здоровье близких, но сказать, что я шёл, увидел что-то и испугался… Не могу вспомнить.

— Есть ощущение одиночества в Риге?

— Я по жизни не особо компанейский человек.

Мне не нужно каждый вечер проводить с кем-то. Я сам с собой прекрасно провожу время.

— Что вы делаете?

— Читаю, играю в игры, разговариваю по скайпу с женой, иногда просто туплю в твиттер, иногда могу изучать потолок. После таких дней, как сегодня ( интервью бралось после лекции Андрея на «Ферме» — И. S. ), только на потолок сил и хватает. Я в этом смысле абсолютно самодостаточен.

В Москве ты выходишь с работы и понимаешь, что можно позвонить любому человеку, пойти в любое заведение, выбрать из 10–15 концертов. Необязательно всем этим пользоваться, но ты знаешь, что это возможно. В Риге же этого нет, и это оглушает. У меня были вечера, когда хотелось открыть окно и повыть на луну.

—?

— Осознание, что идти некуда, делать нечего. По работе все дела уже сделаны, по дому их особо и не было. Я начинал здесь жить в Старом городе, там везде шум, люди веселились, гуляли. А ты стоишь один посреди квартиры.

Сотрудники редакции плохо интегрировались в местную жизнь, но интегрировались. Я даже на их фоне — отстающий. Долгое время информацию о городе получал от квартирной хозяйки, с которой мы раз в два месяца встречались. Она жаловалась, что её дочь оштрафовали за списывание на экзамене на большую сумму, типа 700 евро. Благодаря этому мы обсудили, как устроена система образования, сколько здесь получают юные специалисты, в какие города едут учиться. Это было внезапно, но интересно и познавательно.

— Какие черты в себе вы больше всего не любите?

— Я тормоз.

Я сейчас разговариваю с вами, а то, что на самом деле хотелось бы сказать, вспомню примерно через 15 минут после того, как мы закончим.

С детства так. Есть люди, которые увидели что-то, сочинили десять шуток, одна лучше другой, а ко мне эта шутка придёт, когда объект уйдёт, и никто уже даже не поймёт, про что была эта шутка. Я ужасно не люблю себя за это.

По опыту знаю, что есть люди, которые фонтанируют идеями — креативщики, а есть люди — исполнители, которые довольно плохо что-то придумывают, но, если им дать задачу, то справятся с ней на ура. Я отношусь ко вторым. Иногда меня это тоже довольно сильно угнетает. Хотелось бы придумывать гораздо больше, чем исполнять, но не получается и есть ощущение, что вряд ли получится себя переделать.

— Почему у вас серьга в ухе?

— Я фанат рока. Точнее, был фанатом в 15 лет, переходя в 11 класс.

У меня папа довольно авантюрного склада человек, я ему как-то сказал о том, что хочу серьгу. Мы пошли к подруге родителей, она взяла иголку и проколола ухо. С тех пор начал носить серьгу.

Для меня выйти на улицу без серьги — как выйти с расстёгнутой ширинкой.

— Почему?

— Я привык, мне это ужасно нравится.

Серьги меняются, этой буквально несколько месяцев, но серьга — важная часть меня. Я не знаю, почему. Так давно сложилось.

— А почему решили проколоть?

— Пубертатный возраст и абсолютный заезд на Kiss, Iron Maiden, Наутилус, Алису. Мне было достаточно увидеть фотографию, где любой из этих кумиров был с серьгой, чтобы я моментально начал думать об этом. Уже не помню, кто именно попался мне на глаза, когда мы пошли и прокололи ухо.

Я не снимал серьгу никогда, даже в довольно бандитские времена, когда ко мне мог подойти чувак в троллейбусе и сказать: «Эй, слышь, ты, сними, иначе я тебе сейчас вырву её вместе с ухом».

Был замечательный случай, когда я уехал к папе на дачу, на берег Волги, готовиться к вступительным экзаменам в университет. Где-то часов в 8 вечера я абсолютно один на берегу, до дачи метров 400. Тут ко мне подходит парень из деревенских. То ли пьяный, то ли обдолбанный, но в сознании. Явно больше, выше, сильнее, чем я. Смотрит: «Что это, серьга у тебя?» Я говорю, что серьга. Он спрашивает: «А чё?». Я отвечаю, что люблю рок-музыку. Тут прозвучала фраза года: «Давай, ты мне сейчас назовёшь состав Deep Purple или я тебя в этой реке утоплю». Я говорю ему: «Окей, значит утону в следующий раз. Mark I, Mark II, Mark III, Mark IV». В итоге, мы с ним ещё минут 20 о чём-то разговаривали.

— Вы писали когда-то, что российские журналисты, в своём большинстве, — стыд, позорище и стокгольмский синдром.

— Да, писал. Свою стилистику узнаю.

— Сейчас так же всё?

— Слушайте, я это писал, кажется, во время истории с Кашиным. Довольно близко был в ней задействован, ходил на допрос, был одним из тех, кто выпускал газету, в которой журналисты разных изданий, требовали раскрыть преступление и других наивных вещей. В чём заподозрил дорогих коллег тогда, я вот сейчас не помню в упор.

Но.

Если мы посмотрим на современную журналистику, то я вижу ужасно большое количество талантливых людей, которые занимаются хернёй.

Я знаю большое количество хороших, клёвых профессионалов, которые либо пересиживают, либо живут в режиме ожидания, выживания, самосохранения. Это ужасно. Это стыд, позорище и далее по тексту.

— Вы член союза журналистов?

— Я туда вступал, но через несколько месяцев перестал платить взносы. Вступал ради скидки на отдых в пансионате «Волжские дали». Я реально туда один раз ездил с первой женой ещё до свадьбы. Уже тогда не понимал, зачем нужен союз журналистов и после поездки перестал платить членские взносы. Думаю, меня отчислили автоматом. Но мне никто про эти деньги не напомнил, что тоже говорит об интересе этой организации к тому, что с ней происходит.

— У меня ещё вопрос по блогу.

— Получилось пробить дыру?

— Нет, не получилось. Другое дело, что сейчас я себя ощущаю довольно похожим образом при откровенно ухудшившейся ситуации с того вегетарианского времени, когда была написана эта цитата.

Я точно знаю, что своими статьями делаю хорошие вещи, рассказывая о плохих вещах. Я топлю за независимую журналистику и только в ней и работаю.

— А если стену не получится пробить вообще?

— При моей жизни, скорее всего, не получится.

Представим себе, что Путин досидит до 2022 года, на его место придёт условный Шойгу, на 4 года запаса у него хватит, а ещё на 4, скорее всего, нет. Потом придёт Навальный строить прекрасную Россию будущего.

Проблема в том, что прекрасную Россию будущего придётся строить с нуля.

В этих условиях, независимая журналистика станет важнее, потому что потребность в информации вырастет. Так всё время бывает во время больших перемен.

Из всех систем нашего государства я лучше всего знаю правоохранительную и судебную. Там нельзя просто взять и косметически переделать. Это п*здец. Ладно 50-летние циничные люди, но туда приходят 20-летние с идеей, что только так и надо. Если людям старшего поколения надо договариваться с совестью, то людям младшего уже не надо. Этот договор был заключён на стадии поступления в институт.

— А почему система такая ужасная?

— А в журналистике, что, по-другому устроено? Первый раз тебя нагибают. Второй раз, помня о том, что тебя нагибают, уже делаешь сам. Третий раз, открыв для себя карьерные и материальные выгоды, делаешь то же самое, но сознательно.

Суды, которые штампуют неправосудные решения на основании протоколов, которые списаны друг с друга вплоть до ошибок, это уже норма. Особенно ярко это ощущаешь, когда ты сидишь на процессе с начала и до конца. Например, дело «Кировлеса», дело «Ив Роше», удальцовское дело.

Ты попадаешь в ситуацию с предрешённым финалом, который даже не судьёй, скорее всего, определён.

Я видел состязательный судебный процесс, когда в Саратове судили Лимонова и обвиняли в диких вещах, а закончилось всё одним жалким обвинением о приобретении оружия и тем, что судья вынес частное определение в адрес ФСБ Российской Федерации. Тогда это было возможно. Я на этот суд ходил как на спектакль. Иногда мне казалось, что Лимонов обречён, иногда мне казалось, что его освободят. Финальный приговор не мог спрогнозировать. Мы обсуждали это, называли варианты, я ошибся и со сроками, и с итоговыми обвинениями. А восьмерик Улюкаеву — я твёрдо был в этом уверен, кажется, даже написал про это в Фейсбуке. На следующий день пришёл на работу и услышал, что Козенко шаман. Да какой я шаман, там на лбу был восьмерик написан.

Слава Богу, я просто наблюдаю за этим со стороны. У меня никогда не было планов становиться судебным репортёром. Я им стал, скорее, потому что внезапно все мои ньюсмейкеры пошли по судам.

Оба раза, когда полиция меня самого задерживала на несанкционированных акциях, первая эмоция, которую ощущал — «сейчас начнётся ужасно скучная тягомотина». Ты долго сидишь в этих ментовских помещениях, которые специально устроены так, чтобы люди думали: «Я сознаюсь в чём угодно, я просто не хочу видеть эти тоскливые стены, уберите их».

Ты сидишь с тётенькой дознавателем, которая тебя спрашивает:

— При каких обстоятельствах вас задержали?

— Меня задержали при исполнении моих, бл*дь, служебных обязанностей: в момент подготовки репортажа, посвященного шествию по случаю дня рождения Ходорковского.

Дознаватель на меня поднимает голову и говорит: «А Ходорковский — это кто?»

Это была одна из топ-10 фраз, которые убили Андрея. Я отвечаю: «Эээээ… Мужик один, у него день рождения сегодня».

Потом меня заводят в актовый зал. Задержанных слишком много, все друг с другом разговаривают, короче, всё превращается в светский раут. В конце-концов мне стало скучно, я ушёл.

— А полицейские что?

— Они хотят раскрыть дело о несанкционированном шествии по Арбату? Да плевать они на это хотели. Поэтому я просто оттуда ушёл. Даже до свидания не сказал.

— Никогда не накатывало ощущение того, что вы делаете что-то очень мгновенное?

— Такое ощущение накатывает вообще на всех, чем бы они не занимались. Мне кажется, даже пожарный иногда думает о смысле жизни, хотя польза от его работы куда очевиднее.

Есть чувство бессилия, когда падает малазийский Боинг, а ты собственным родителям не можешь объяснить, что там произошло и кто это был.

Потому что они смотрят телевизор, а там говорят другое.

— А что делать с этим чувством бессилия?

— Ничего не делать, дальше работать. Причины разберём чуть позже, когда будем идти ровнее.

— Вы не очень часто видите жену.

— Да, мы изначально были обречены на скитания. Мы же познакомились в Домодедово. Просто увидели друг друга. В тот день в Россию не пустили Наташу Морарь, мою подругу и Юлькину… Мы, естественно, все помчались в Домодедово, там Евгения Марковна Альбац, адвокаты, все кричали: «Пустите Наташу Морарь». Я смотрю — маленькая дерзкая девочка, которая стреляет у меня зажигалку и говорит: «Конечно, „Свободу Морарь“, но вообще, я на вас на всех плевала, потому что через несколько месяцев уеду нахер в Австралию».

Мы подписались друг на друга в Живом Журнале и через несколько месяцев внезапно оказались в одном вагоне, ехавшем в Киев — там был бесплатный концерт Пола Маккартни. В поезде всё и началось. Это был бурный роман с первого дня. Проблема была в том, что Юлькина виза уже была получена, учёба уже оплачена и вариантов, при которых она остаётся — нет. Вариантов, при которых я еду с ней — ещё меньше.

Она улетела в день начала российско-грузинской войны. Я, честно говоря, не думал, что когда-нибудь ее ещё увижу. Потом, в какой-то момент поехал в отпуск в Одессу и там каждый день звонил ей с российского телефона. Мы по 40 минут говорили, всё было ужасно важно. Я пол-зарплаты заплатил за роуминг. Вскоре Юлька приехала на каникулы. Точнее, мы вообще вспомнили, что есть каникулы, она приехала в Москву, а потом я вспомнил, что у меня есть отпуск и я зарабатываю достаточно, чтобы съездить за границу.

Мне уже было за 30, а я, если и был за границей, то только на Украине, в Молдавии… Тут, внезапно, первая большая заграница и сразу — Австралия. Дальше мы мотались друг к другу шесть лет, потом Юлька приехала ко мне.

Вообще, мы ужасно спорили все шесть лет, где жить. Я говорил, что я русский журналист, буду стоять до последнего. На это Юлька говорила, что, я идиот: «Посмотри, какая вокруг красота, какой комфорт». На что я отвечал: «Нет, я буду здесь чужим, я зарабатываю на жизнь своим прекрасным русским языком».

Как ни странно, я победил, причём в наихудший для этого момент. В ноябре 2014 года Юлька вернулась из Австралии в Москву, вышла на работу в ту же самую компанию, в которой работала в Сиднее, только зарплата у неё стала в два раза меньше в пересчёте на доллары. Мы прожили в Москве 2015 год. Год, когда убили Немцова. Это выбило меня из колеи сильно и надолго.

Я был с ним знаком примерно так, как и ещё полторы сотни журналистов Москвы. Я брал у него комментарии, брал интервью. Один раз после интервью мы засиделись. Немцов, узнав, что я из Саратова, начал мне рассказывать какие-то феерические истории, когда он был вице-премьером и приезжал в Саратов с визитом. Это было ужасно смешно, я от него кайфовал. При этом думал, что, наверное, сложно быть пятидесятилетним здоровым, сильным мужиком и осознавать, что хер знает, что будет с твоей политической карьерой, скорее всего, ничего, а до пенсии ещё далеко и вообще всё ужасно. Он же был бодр, весел, бился, говорил, что всё будет.

Ещё во времена ЖЖ появился фильм на 30 минут, когда активист «Молодой гвардии» пристаёт к абсолютно левому мужику, приняв его за Немцова, со словами: «Борис Ефимович, зачем вы едете в Торонто?» Мужик сначала офигел, сказал, что в Красноярск летит. А потом просто перестал реагировать. Активист же, в стиле Life news, долдонил вопрос. Это было ужасно смешно.

Где-то через два месяца я в очередной раз лечу в Австралию и вдруг из Duty free выходит Немцов. Я говорю: «О, Борис Ефимович, в Торонто?» Борис Ефимович усмехнулся: «Отвали». Когда убили Немцова, я понял, что очень светлое, хорошее и клёвое в моей жизни погасло навсегда. Помню, как стою на этом мосту, диктую по телефону в редакцию, что происходит.

Приезжает чёрная машина и из неё выходит пьянющий Колокольцев, министр МВД. Мы вдвоём с Ирой Воробьёвой с «Эха Москвы» на него просто набрасываемся, а он говорил: «Я вам сейчас прокомментирую». На что мы ему: «Не надо, бл*дь, ничего комментировать, с*ка, что у вас тут вообще происходит?» А он: «Ща, ща разрулим». Разрулили, бл*дь.

Я сломался в тот момент, понял, что не хочу быть корреспондентом, не хочу это всё видеть.

Не то что боюсь. Я много чего видел. Стоял по колено в обломках разбитого самолёта и смотрел на трупы лётчиков. Это сложно, неприятно, особенно, когда ты ещё держишь телефон в руках и обсуждаешь с редакцией дедлайн: «Извините, к пяти не смогу, далеко, не доеду. А вот в шесть — в самый раз». Ужасно, просто ужасно. Отстой.

Мы что-то плавно соскочили с одной темы на другую, на третью, поэтому вернёмся назад. Мы прожили этот год в Москве с идеей, что вокруг происходит всякая херня. Путин ссорится с Турцией, а в нашем супермаркете исчезают помидоры.

В итоге получилось так, что я не то чтобы напрашивался, но многократно намекал на то, что готов заняться редакторской работой и переехать в Ригу. Юлька же, съездившая летом на два месяца в Англию на стажировку, провела переговоры и убедила чуваков, что она достойна работать там. Мы решили, что это не 22 часа лететь друг к другу, а просто 2. Собственно, через две недели жду её почти на целый месяц, это счастье-счастье-счастье.

Я знаю, что каким-то образом наше мотание завершится. Будем жить вдвоём. Как именно это будет, абсолютно не готов говорить, потому что не верю в Бога, но смешить его своими планами тоже не готов.

— А были когда-нибудь моменты, когда хотели поверить?

— Не-а.

В подростковом возрасте не читал ни Библию, ни Коран, а познания о загробном мире ограничивались карикатурами Жана Эффеля про Адама и Еву. Ева голая, в подростковом возрасте это имело значение.

Потом на первом курсе появилось Белое братство: фанатики, все в белом, одновременно во всей России вышли на улицы, стали пропагандировать скорый конец света. Меня это напрягло, слегка изучил, как устроена православная религия — не впечатлило. То, что вы предлагаете, слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Хорошо, я проскочу через апостола Петра в рай, но я не готов играть вечность на арфе. Мне вообще этот инструмент не нравится. Не упрощайте мне картину мира.

Те же священнослужители, с которыми я сталкивался, скорее, занимались агитацией. К сожалению в моей жизни не было человека, с которым было бы интересно поговорить о религии. Поэтому у меня отношение к ней более, чем спокойное.

— У вас есть текст, за который вам стыдно?

— Да.

Был период в моей жизни с 20 до 26, когда я работал на Бога, на чёрта и иногда на обоих одновременно.

Надеюсь, в транспортной милиции гордятся предисловием к их юбилейной книге, которое я написал. Мы работали на всех выборных кампаниях, писали омерзительные тексты в пользу того или иного кандидата или против.

Уже во взрослой жизни жуткий стыд вызывали статьи с фактическими ошибками. Их было мало, но, когда они были — могли выбить меня из колеи на месяц.

— А что значит «выбить из колеи»?

Я, ещё работая в Lenta. ru, писал текст о том, чем сейчас занимаются представители золотого времени телеканала НТВ. У них была прекрасная чеченская телеведущая: Асет Вацуева. Я ужасно любил, когда она была в кадре.

Это был простой текст: по паре абзацев про каждого человека написать. Вацуеву я прогуглил, увидел, что упоминания обрывается 2003–2004 годом. То ли вышла замуж, поэтому про неё ничего неизвестно, то ли ещё что-то… Так себе финал, скажем так. Я очень тщательно искал, но не нашёл.

Вышел текст. Живущая в Лондоне и ведущая свой фейсбук Асет Вацуева, прочитав текст, несколько развеселилась и написала Алексею Пивоварову, с которым в паре эти новости вела, Пивоваров написал к нам в редакцию, и я такой: «Бл*дь». Это была катастрофа, это был кошмар. У меня опустились руки, следующие два дня просто не мог ничем заниматься. Это ужасно обидный косяк, лежащий на поверхности. Просто плохо сделанная работа, когда ты стараешься-стараешься, прокалываешься в самом дурацком месте и чувствуешь себя полным идиотом. Я себя идиотом тогда ощущал очень активно.

Чаще испытываю не стыд, а пограничное со стыдом чувство, когда ты оказываешься вовлечён в дурацкую ситуацию, становишься её не положительным и не отрицательным, а просто героем и тебе от этого ужасно неприятно. Например, летел в Англию, читал с телефона книгу. Ко мне внезапно подошёл мужик, спросил, говорю ли я по-английски и начал предъявлять мне, что я сфотографировал его дочь, которая бегала по проходу. Я говорю: «Нет». Англичанин попросил показать последние фотографии. Я был настолько обескуражен, что показал: «Смотри, вот хвост самолёта компании Ryanair, последняя фотография, которая была сделана на этот телефон». Он такой: «Ну окей, ладно». Я сижу абсолютно выбитый из колеи, не могу уже ни читать, ничего. Даже забыл, что у меня аэрофобия — просто сижу и бешусь. Настолько бешусь, что, когда мы прилетели, я ему говорю: «Мужик, а ты не хочешь объяснить мне тонкую стилистическую разницу между excuse me и sorry?» Он мне в ответ произнёс телегу о том, что если бы я сфотографировал, то, по английским законам, он бы меня укатал, потому что это его частная жизнь». Я сказал: «Отвали» и отошёл от него. История, которая произошла в феврале или в марте, и я, рассказывая её сейчас, чувствую бешенство до сих пор. Мне вроде бы нечего стыдиться в этой ситуации, но сам факт того, что я в неё влип!

В целом, не знаю… Я не предавал друзей. Не поворачивался спиной к людям, которые ждали, что повернусь лицом… Намеренные подлости не делал. То же самое касается работы. Не обманывал. Разве что, если мне комментатор или ньюсмейкер сказал неправду, а я её вынужден цитировать. Это максимум.

— Насколько вы доверяете людям?

Если человек нравится по итогам первых 15–20 минут общения, если не чувствую плохого — мне с ним комфортно. Если человек мне не нравится, то оставляю необходимый минимум вежливости, чтобы продолжить общение, которое, скорее всего, потом не будет возобновлено.

Вы, например, с таким интересом спрашиваете про мою жизнь, что мне интересно вам рассказывать про неё. Мне с вами комфортно. Я о себе уже давно столько не рассказывал, разве что в беседах с психотерапевтом.

— О чём вы мечтаете?

— О доме, но это полная абстракция.

Жена говорит, что наш дом в Сиднее, я не спорю с женой. Очень сильно заблудился между городами в последнее время…

Мечтаю о том, что есть у подавляющего большинства: о спокойной, комфортной жизни с семьёй, с детьми, с поездками на выходные, с устройством детей в школу.

У многих это есть по умолчанию, а для меня это мечта.

Я представляю, как мы живём с женой в одном доме и приглашаем родителей к нам приехать. Родители, при этом, не строят из себя задниц, а приезжают. Банально, да.

— Какой главный кайф в том, что бы быть Андреем Козенко?

— Меня все любят, а я не могу понять почему.

На всех работах ко мне относились ужасно хорошо. Когда увольнялся из «Коммерсанта», нужно было подписать обходной лист, я зашёл в отдел «Прямая речь», который возглавляет до сих пор Иван Богачёв. Он сказал: «Жаль, что ты увольняешься, потому что ты был единственным, кто всегда улыбался. Когда ты умрёшь, тебя все будут вспоминать, как Андрея, который улыбался». Я ответил: «Спасибо. Вот здесь подпишите».

Мне нормально быть мной. Я не могу сказать, что это прямо кайф, я не говорю себе каждое утро: «О, Андрей, давай проживём ещё один день весёлой и замечательной жизни». Я просто живу в полном мире с собой, с окружающими, без ярко-выраженных конфликтов.

Хотя, у меня довольно сложно складывались отношения с тёщей. Скажем так, родители жены немного офигели от того, что я внезапно появился в их жизни. Я бы не стал называть это словом ненависть, но они были ошеломлены. Единственная дочь в семье, уезжает в Австралию, её нужно выдать замуж за принца, а тут появляется чёрт из Саратова и ломает ногами все эти планы. Мы нормально общаться стали только спустя несколько лет после того, как познакомились.

— Когда вы в последний раз плакали?

— Сейчас придётся Красильщика повторять, потому что мы были на одном концерте Arcade Fire, и когда заиграла песня «My body is a cage», я неожиданно понял, что слёзы текут.

— Если вы бы могли получить прямо сейчас карт-бланш для того, чтобы освоить любую новую область, что бы это было?

Что-нибудь техническое со свободным английским.

Назовите любой прикольный стартап из Силиконовой долины, где чуваки внезапно написали гениальный код и Google предлагает им миллиард долларов. Разумеется, я хочу хеппи-энда, иначе, зачем мне эти скиллы, что я с ними буду делать?

— Как бы вы хотели умереть?

— Быстро. А вообще, я не хотел бы умирать, я бы ещё пожил.

У Стивена Кинга есть роман «Дьюма-Ки». Главная цитата этого романа «Do the day and let the day do you». Для меня это идеальная формулировка, я действительно живу этим днём и хочу, чтобы этот день прожил меня.

Я могу думать о смерти, но жить интереснее.