Александр Горбачёв

— Расскажите о последней книге, которая на вас повлияла.

— Воу, повлияла? Сейчас достану компьютер.

Когда я жил в Америке, один мой приятель вёл учёт всему: альбомам, фильмам, сериалам, книгам. С его подачи я тоже решил в этом году вести учёт прочитанным книгам. У меня есть списочек, в который я могу посмотреть и сказать, что же на меня повлияло.

В апрельском отпуске в Италии я, наконец-то, запоздало в свои 33 года, прочитал «Надзирать и наказывать» Мишеля Фуко. Конечно, нужно было прочитать её раньше, как и многие другие книги.

Фуко исследует историю института тюрьмы и института заключения, как это появилось. Я этим вопросом не задавался никогда, воспринимал как данность: у нас есть законы, законы нарушаются, люди садятся в тюрьму. Почему они садятся в тюрьму? Выясняется, что это было придумано в связи с политическими институтами, изменениями европейской политической системы, новой концепции того, как люди живут в государстве, в связи с Великой французской революцией. Я не буду пытаться воспроизводить Фуко досконально, потому что буду глупо выглядеть.

Какие-то вещи тебе не приходят в голову, ты воспринимаешь их как данность. Когда ты понимаешь, что это было кем-то, когда-то и зачем-то придумано — это перепахивает.

— Могу попросить скриншот списка?

— Нет. Я хочу его торжественно презентовать в Новый Год. Я уже задумал — это будет момент моего интеллектуального триумфа, я выложу список в Фейсбуке и все такие: «О, нифига себе». Так что, нет, скриншота не будет. Рановато.

— Вы стремитесь к определённому числу в списке?

— Нет нет, не стремлюсь ни к какому числу. Я даже не считал, сколько там книг, вроде порядка двух десятков. Для меня это много.

— Что самое сложное в работе начальника отдела спецкоров «Медузы»?

— Общаться с людьми. Я работаю редактором, а не журналистом, потому что с текстами мне общаться легче.

По работе приходится заставлять людей делать то, что они не хотят, мне это сложно. Сложно отстаивать свою версию того, как что-то должно быть сделано, заставлять соблюдать дедлайны. Сложно находить подход к людям, делать так, чтобы всем было интересно и хорошо, чтобы все были эффективны и делали то, что редакции нужно.

— Часто срывают дедлайны?

— Антон Долин славится тем, что никогда не срывает. Из тех людей, с которыми мы работаем постоянно, он, насколько мне известно, — единственный.

Все срывают дедлайны. Мои все, так или иначе, точно срывают. К сожалению, это абсолютно неизбежно.

— Какой главный кайф, чтобы быть Александром Горбачёвым?

— В том, что я женат на своей жене, на Нине Назаровой. Это главный кайф, всё остальное — вторичное.

Александр Горбачёв и Нина Назарова

— Сложно было уходить из музыкальной журналистики?

— У меня было ощущение, что в этой области я достиг всего, чего хотел. Мне хотелось стать самым влиятельным музыкальным журналистом в стране — я им стал, мне кажется. Наряду с другими уважаемыми людьми вроде Дениса Бояринова, Андрея Никитина, Бори Барабанова.

Я не очень понимал, чего хочу дальше от работы.

То же самое было, когда я стал главным редактором «Афиши». Я довольно быстро понял, что в принципе уже сделал ту «Афишу», какую мне хотелось, но вообще-то журналу нужны были изменения. Глупо быть главным редактором и продолжать делать то, что ты делал раньше, потому что «Афиша» — на то и хипстерский журнал, он постоянно требовал перепридумывания и драйва нового.

Были ещё факторы политические, стало понятно, что в компании «Рамблер» ничего хорошего не будет. С семьёй были тоже проблемы. Короче, я решил уехать в Америку учиться журналистике. Там понял, что мне интересны лонгриды и narrative journalism.

Приходить в «Медузу», с одной стороны, было сложно, потому что у меня нет базовых знаний, которые есть у обычного редактора общественно-политических текстов. Условно говоря, когда я спросил у своего корреспондента Ивана Голунова, что такое банк «Россия», он посмотрел на меня так, будто я не знаю, что такое картошка. А я не знал. Это приходится навёрстывать.

Но есть и плюсы: я подозреваю, что рядовой читатель скорее похож на меня. Он не знает про банк «Россия» или плохо помнит, что это, ему нужно объяснить. Это отчасти как раз тот взгляд придирчивого, но необязательно всезнающего читателя, про которого говорил Марти Бэрон, у которого я недавно брал интервью.

Фрагмент из интервью главреда The Washington Post Марти Бэрона

— Чего вам сейчас не хватает?

— Мне не хватает самореализации.

Когда я был музыкальным журналистом, у меня был какой то уровень известности, не Оксимирон, не Миша Козырев даже, но всё же.

Мне немного не хватает собственных текстов. Да, я пишу мелочи про музыку, беру интервью, иногда пишу критические тексты, но у меня есть тоска по тому, чтобы делать репортёрские тексты. Я этим занимался в «Афише», я этим занимался в Америке. В Америке я написал свой лучший текст, но его никто не прочитал, потому что это семь тысяч слов на английском языке про пятидесятников в Миссури.

Мне хочется иметь что-то, где я буду отвечать только за себя и только перед собой.

Я думаю написать книжку. Не знаю какую пока.

— Про что могла бы быть книжка?

— У меня есть идея репортёрской книжки, у меня есть идея creative nonfiction. Я не очень хотел бы писать книжку про музыку, потому что интересно что-то другое исследовать.

В подробности не буду вдаваться, потому что стибрят идею, и привет. Хорошая идея — это большая ценность, не хочется её выдавать раньше времени.

— Почему у вас сейчас не получается писать репортёрские тексты?

— У меня нет времени. К сожалению или к счастью, я даю работе поглощать всё доступное время.

«Медуза» — довольно компактная редакция, которая соперничает с «BBC», «РБК», «Коммерсантом», у которых гораздо больше народу. Не бывает такого, что нечего делать, что я прихожу и жду, когда мне сдадут текст. У меня всегда очередь, мне всегда есть чем заняться.

Те истории, которые я бы делал как репортёр, — мелкие и странные. Я понимаю свою компетенцию, понимаю, что не смогу написать политический текст, или экономическое расследование, или про хакеров, или про травмы.

Истории, которые я могу рассказать, — это не приоритет. Мне важнее и целесообразнее отредактировать текст про что-то повесточное, нужное и важное сейчас, чем написать свой. Я не скажу, что я несчастен, просто это обстоятельство существует.

В идеальном мире у меня было бы больше корреспондентов и редакторов, тогда я бы что-то успевал. Увы, мы не идеальном мире, у нас не «Нью-Йоркер».

— Расскажите про ваши странные и мелкие репортёрские идеи.

— Я могу рассказать одну историю, историю моей мечты. Чтобы её сделать, нужно колоссальное количество денег. Вдруг кто-то прочитает наше интервью и решит мне их дать.

Эта история про связи между Чукоткой и Аляской. Аляску 150 лет назад продали Америке. На Аляске есть нативные племена, коренные народы, которые оказались разделены границей, потому что жили по обе стороны пролива.

Эти племена по-прежнему общаются между собой. Есть село Провидения, на Чукотке, люди оттуда женятся или выходят замуж на остров святого Лаврентия в Америке. Много горизонтальных связей, они ездят на лодках в гости друг к другу.

Это все меняется в зависимости от политического климата, в советское время было чуть сложнее делать, потом чуть проще. Я это придумал в Америке, когда был момент адского напряжения между Обамой и Путиным. С тех пор всё ещё усугубилось, в сущности.

Историй с Аляской вообще много, есть история про остатки России на Аляске, там же до сих пор есть православные общины.

Аляска и Чукотка — единственный регион в современной западной цивилизации, который всерьёз затронут глобальное потепление. Для нас это нечто абстрактное, а остров Шишмарёв реально уходит под воду. Им приходится переселяться всей деревней.

Все это меня очень занимает. Проблема в том, что это энергозатратно, это дорого, это проблемы, довольно далёкие от читателя Медузы.

Может быть, когда-нибудь, я выйду на пенсию, заработаю кучу денег и этим займусь. Может, наше интервью прочитает меценат и даст мне денег. Может, кто-нибудь сворует эту идею и потратит свою кучу денег. Это правда очень дорого — передвигаться по Чукотке, потом лететь на Аляску, неделями ждать нужной погоды, ещё надо разрешения ФСБ получать. Ну, тем интереснее.

— Когда вам в последний раз было по-настоящему страшно?

— Давайте пропустим этот вопрос. Это личное. Давайте пропустим, простите.

— О чём вы мечтаете?

— Я мечтаю меньше тревожиться.

Я очень тревожный человек. Всё время нервничаю, часто злюсь.

На бытовом уровне я мечтаю стать более спокойным человеком. Мечтаю умеет отпускать вещи, которые не могу контролировать.

Я прикладываю какие-то усилия, хожу к психологу, начал медитировать. Всем, между прочим, рекомендую. Это классная штука, как оказалось, хотя услышь я себя лет шесть назад, я бы очень сильно удивился.

— Как ваши ощущения от медитации?

— Я пользуюсь приложением Headspace. Хипстерское приложение, стоит много денег.

Я пользовался им бесплатно в прошлом году, а в этом решил заплатить, потому что реально помогает. В других приложениях для медитации много каких-то эзотерических разглагольствований, а тут человек довольно доступно объясняет, как учиться разделять себя и свою эмоцию, например.

Сейчас я прохожу цикл про стресс. Идея очень простая: сидишь десять минут представляешь, как тебя заливает солнечный свет, а ты лёгкий и прозрачный. Кажется, ерунда, смешно звучит, но когда в это втягиваешься — остаётся ощущение внутренней стабильности, покоя и уверенности в собственном базисе, когда эти десять минут закончились. Пока это просто расшатать, но надеюсь, что со временем будет становиться сложнее.

— Что может расшатать?

— Что угодно. Когда ты с кем-то споришь, тебе кажется, что кто-то сделал всё не так, кто-то тебя подвёл, что-то обещал, а не сделал.

Моя работа — серединная. Ты, с одной стороны, прикрываешь кого-то собой и сверху получаешь претензии от начальства, что что-то не сделано, и с другой стороны, часто не соответствуешь ожиданиям или желаниям тех, кто тебе подчиняется. Обычная штука, ничего сверхъестественного.

Функция редактора — отвечать за своих репортёров и защищать их. Ты же не просто машина, которая запятые ставит в текстах или обсуждает структуру. Ты отвечаешь за результат.

Это не значит, что репортёры делают тебе плохо, а ты их прикрываешь. Это значит, что я могу донести до коллег, которые находятся в Риге, почему что-то должно быть сделано так, или что-то должно быть сделано по-другому, или что-то переносится. Это простые вещи, но это моя жизнь.

— Выматывает?

— Конечно.

Я вообще делю всю жизнь на до Америки и после. Многое изменилось там. В прошлой жизни я был почти неспособен отделить жизнь от работы, от чего очень страдали близкие. Я мог посреди семейного ужина встать и пойти писать дурацкую новость про то, что кто-то выпустил новую песню. Это не был эксцесс, не то, что кто-то умер или кого-то убили. Я не выключался никогда.

Теперь я много времени посвящаю тому, чтобы сознательно отключаться. Это не всегда удаётся, работаю над этим. Кстати, когда ты отключаешься, ты работаешь лучше. Нет ощущения постоянной усталости.

— Какие черты в себе вы больше всего не любите?

— Тревожность, раздражительность, мнительность.

— У вас есть в голове некий образ прекрасной России будущего?

— Нет, у меня нет образа прекрасной России будущего. Честно говоря, не верю, что она существует.

Я смирился, что мы не живём в прекрасной стране.

Возможно, мне удастся с этим справиться. Я завёл какой-то блокнотик, пишу дела, вычёркиваю… Пока не удалось сэкономить время даже на телеграм-канал. Я хочу в него почаще писать, но у меня не хватает времени и сил, потому что днём работаю, а вечером надо приготовить ужин и с кошкой поиграть.

Опять же — меня в этом плане взбодрила поездка в Америку. Когда находишься в Америке, в определённый момент начинаешь врубаться во всё, что там происходит. И понимаешь, что там много хорошего. Лучше работают законы, лучше с медиа и так далее. Но вообще — довольно хреново. Куча проблем, некоторые ещё и похлеще наших. Я счастлив, например, то я уехал до того, как началась истерия вокруг Трампа. Мне кажется, если бы не уехал — был бы на кампусе изгоем, на которого все пальцем показывают.

Мы живем в стране сложной, но интересной, поэтому я не хотел оставаться в Америке. Очевидно, что в России я могу быть гораздо более полезным и успешным.

— Что вами движет? Желание заработать денег, желание донести некую мысль, желание личной славы?

— Слава, в какой-то степени.

Я очень равнодушно отношусь к деньгам и считаю их необходимым злом. Я не люблю думать о них. Понимаете, меня даже не хватает подумать о том, что их нужно откладывать. К сожалению, деньги нуждаются в том, чтобы о них подумали. К счастью, жена гораздо лучше меня умеет следить за деньгами.

Моё сочетание мнительности и неумения рационально обращаться с деньгами привело к плохому результату. Я купил грёбаных биткойнов на 100 000 рублей на самом их пике. Сейчас от них осталось 30 000, наверное. Давно не проверял. Короче, я потерял не так уж мало денег. Не супер много, но не мало.

Ещё одна история: помните, когда рубль падал, в декабре 2014 года? У меня были какие-то невеликие сбережения в рублях. Я их через каких-то знакомых перевёл в индонезийские банки, потом в Америку, по цене 72 рубля за доллар. По итогу что-то на этом потерял. Не катастрофически, но всё-таки.

Я давно сформулировал для себя:

Смысл жизни — производить смысл.

Жизнь сама по себе лишена смысла. Это абсолютный хаос. Хаос неоправданный, необоснованный, немотивированный. Единственный способ от этого хаоса что-то получить — внести в него смысл.

Журналистика — один из типов деятельности, который этим занимается. Когда мы решаем, что что-то является новостью, а что-то нет — мы организовываем окружающее нас пространство.

— Вы помните своё ощущение, когда произошло падение биткойна?

— Да помню, было самоироническое ощущение. Очевидно, что это повод для какого-то самотроллинга, не более того. Есть люди, которые действительно от этого пострадали, а у меня это была глупая игра, буквально деньги на ветер. В редакции тоже все похихикивают.

— Какие у вас принципы воспитания детей?

— У меня, к сожалению, пока нет детей.

Хотелось бы, чтобы будущий ребенок сам выбирал, что ему интересно, а что нет. Минимально власти, минимально насилия, максимально объяснения и любви.

— Когда вы последний раз плакали?

— Совсем недавно по личному поводу.

Ещё я часто плачу в кино, плакал на «Движении вверх» Плакал на концерте «Деревянные киты». Это группа из Мурманска, играет очень красивый шугейз с вокалом, как у певицы из советских саг о космосе с музыкой Рыбникова. Меня растрогало, я прям прослезился.

— Нет ощущения эфемерности вашей работы?

— Не особо, но иногда возникает.

Это не зависит от того, на бумаге что-то или в интернете, на самом деле. Вот «Афиша» была физическим журналом, но где она сейчас? Понятно, что у меня есть архив (и то я его никак не могу со склада вывезти), наверное, номера ещё можно взять в Ленинке, но это тоже эфемерно.

А в интернете той «Афиши» уже считай нет — ну просто нет, так или иначе исчезла. Вообще, я привык, что «Афиша» последние много лет находится в плену неприятных людей, но то, что они совершенно не ценят наследие, меня очень удивляет.

Окей, ты выжил всех старожилов. Ты делаешь новое. Ты закрыл журнал. Это было сделано очень некрасиво, но можно понять. Закрыл издание «Волна», тоже — мне лично было больно, но логика понятная.

Но блин! У тебя есть сильный бренд, который оказал влияние на культуру Москвы. Его наследие совершенно не хранится, нет архива журнала, нет архива сайта на сайте. Почему?

Можно было издать лучшие материалы книгой и сказать, что они не пропали. Но это тоже немного ложное ощущение. Всё эфемерно в этом мире, но я не вижу здесь никакой проблемы. Трудно представить, что не эфемерно. Наверное, не эфемерно — быть архитектором, здания строить, но, кроме этого — Бог его знает.

Я всё-таки человек слова. Слово само по себе эфемерно. Но какие-то вещи, которые я сделал, возможно, останутся.

Я нашёл какие-то группы, которые попали в человеческие сердца, и кто-то их теперь не забудет — может, и меня заодно. Мы рассказываем на «Медузе» какие-то истории, которые часто имеют конкретные последствия для жизней людей.

Есть такой тезис: интернет всё помнит. Это полная неправда. Ни хера интернет не помнит.

Все наши Фейсбуки уже исчезают. Мой любимый пример, когда я смотрю то, что там называется On This Day, — посты за предыдущие годы. Посты ранние, конца 2000-х исчезают по словам, то есть написано: «Вчера я ходил на концерт и увидел там, что». На этом цитата заканчивается, хотя я помню, что она продолжался, но река времён вымыла оттуда слова. Это очень любопытно, прям киберпанк. На твоих глазах слова исчезают куда-то в небытие.

Остается на твиттер надеяться — как известно, библиотека Конгресса США абсолютно все твиты хранит. Все мы там и останемся.

— Если бы вы могли прямо сейчас освоить какую-то новую область, что бы это было?

— Я научился бы играть на музыкальном инструменте. Может быть, на чём-то духовом, может быть, на пианино. Может, Ableton бы освоил, чтобы больше возможностей иметь. Люблю я музыку — платонически.

— Вы диджеите ещё.

— Я не считаю это чем-то особенным. Я и сводить-то почти не умею. Мог бы научиться этому лучше, но не вижу необходимости. Я не буду делать карьеру, а на тех вечеринках, где я музыку ставлю — там не обязательно, что бы бит в бит, там нужна правильная подборка. Как правило, мне это удаётся.

Если кто-то прочитает и захочет меня куда-то позвать — пожалуйста, я всегда очень рад пьяные и весёлые вечеринки озвучить. Это штука, которую я люблю делать.

— Какой кайф от диджеинга?

— Кайф в том, что люди получают кайф. Ты что-то делаешь и вызываешь в людях отклик. К огда люди тебе пишут про текст: «Задело» или «Перепахала история». Диджеинг — это более концентрированно: ты в комнате, там ещё 50 человек, ты покрутил ручку и «ААААААААА».

Одно из самых сильных переживаний: мы выпустили в 2009 в «Афише» номер про девяностые. После этого делали эпическую вечеринку в Солянке. Всю ночь ставили хиты девяностых. Тогда ещё не было понятно, насколько это беспроигрышно. Это сейчас все знают, что, если всё идет плохо — врубай хиты девяностых и всем будет супер прям сразу же. Тогда это было не совсем очевидно. Реакция людей на песню «Sexual Revolution» — это было что-то близкое к оргазму. Простите за сравнение.

— Не хватает сейчас такого?

— Хватает, к счастью.

Во-первых, мои друзья зовут меня раз в несколько месяцев на вечеринки. Кажется четвёртого августа у нас будет вечеринка, посвящённая Канье Уэсту, которую я придумал. Песни Канье Уэста, семплы, на которых основаны песни Канье Уэста.

Во-вторых, я открыл для себя караоке. Оно оказалось похожей по эффекту штукой. Я раньше всегда караоке презирал, а оказалось, что оно даёт тебе чувство веселья и открытости.

Мне сложно, к сожалению, в силу ряда причин, которые я обсуждаю со своим психологом, открывать свои эмоции, удало плясать. Караоке хорошо помогает это делать.

— Где вы поёте в караоке?

— Это бывает довольно редко, когда просыпается потребность.

Ну, в «Боуи» я не бывал, потому что обосрал их в фейсбуке, когда они открывались. Мне неловко к ним ходить.

Честно, мне кажется, что караоке без песни «Рюмка водки на столе», песни «Кони» и «Владимирский централ» — это какая-то херня.

На самом деле лучшее караоке — когда дома вешаешь экран и Ютуб ставишь. Мы так делали на Новый год, это самое лучшее, потому что не надо листать огромные книги этих песен — открываешь ютуб, где есть всё, включая группу «Каспийский груз» и «ЛСП».

— Как бы вы хотели умереть?

— Я бы хотел умереть как можно позже и как можно спокойнее.

— Опишите себя одним стикером.

Бэкстейдж про коктейль!