Валентин Юмашев

Валентин Юмашев. Журналист и государственный деятель. В молодости работал в газетах «Московский комсомолец», «Комсомольская правда» и «Известия». В годы перестройки стал обозревателем журнала «Огонёк». Во время избирательной кампании перед выборами народных депутатов СССР 1989 года познакомился с Борисом Ельциным. Через год вместе с режиссёром Геннадием Поповым выпустил документальный фильм «Борис Ельцин. Портрет на фоне борьбы». В дальнейшем Юмашев стал литературным помощником Ельцина, в частности вёл запись его книг «Исповедь на заданную тему» (1990) и «Записки президента» (1994). В первой половине 90-х продолжал работать в «Огоньке» заместителем главного редактора, в течение года был генеральным директором журнала.

Во время президентской кампании 1996 года вошёл в предвыборный штаб Ельцина. Позже был назначен советником президента РФ по вопросам взаимодействия со СМИ. В 1997 году занял пост руководителя администрации президента, сменив Анатолия Чубайса. Параллельно с этим являлся председателем комиссии при президенте по Государственным премиям РФ в области литературы и искусства. В декабре 1998-го был назначен советником президента на общественных началах. Готовил текст обращения Бориса Ельцина о его досрочной отставке с поста президента 31 декабря 1999 года. Позже вошёл в состав учредителей Фонда первого президента России Б.Н. Ельцина (сейчас — «Ельцин Центр»).

Сегодня является советником президента РФ на общественных началах. С 2019 года входит в совет директоров компании МТС. Последние 19 лет женат на дочери Бориса Ельцина — Татьяне Дьяченко.

Текст интервью

Было ощущение, что СССР — это ещё на 10–20 лет как минимум

— Как вы могли бы охарактеризовать Советский Союз одним предложением?

— Одним предложением эту конструкцию всё-таки сложно охарактеризовать.

Это была страна, которая в 1917 году пыталась провести мировой эксперимент, но он закончился катастрофой для людей и для самой страны. Строя счастливое будущее, истребили миллионы людей, проводя коллективизацию, организовали голод, который унёс новые миллионы. Эксперимент был страшный. И то, что он был бесперспективен, для меня это было очевидно, когда я жил в Советском Союзе. А я жил уже в достаточно вегетарианские времена, уже не сажали сотнями тысяч. Но страна не может жить во лжи. Был лишь вопрос времени, продержится это всё ещё десятки лет или рухнет раньше.

Основой Советского Союза была ложь. Люди на работе, на комсомольском или партийном собрании говорили одно, а дома на кухне со своими друзьями, женой или со своими родителями говорили совершенно другое. Люди понимали, что надо лицемерить, надо обманывать. В одних местах надо говорить одно, а в других — другое. Это развращает. И социалистический эксперимент, начавшийся в октябре 1917 года, во всём мире показал, что это тупиковый путь развития человечества.

— А во в��емя жизни в Советском Союзе ложь воспринималась как нечто нормальное?

— Конечно, нет. Это абсолютно ненормальная жизнь. Но это лицемерие было правилом существования почти для 300 млн человек, которые жили в Советском Союзе.

— Какой у вас самый большой диссонанс от СССР был?

— Я работал журналистом в газете «Комсомольская правда». По сути, я каждый день в этом диссонансе жил. Но, слава богу, я работал в очень хорошем отделе — школьном. Я выпускал страничку для подростков «Алый парус», и мне всё-таки было полегче, потому что врать каждый день про победу коммунизма и писать «Да здравствует Советский Союз!» на страничке для подростков не приходилось.

В принципе, каждый журналист, который в тот момент работал, если он был в ладах со своей совестью, пытался что-то сделать, чтобы в конце концов поменять эту систему. Пытался рассказывать о вранье, о лицемерии, о реальной ситуации в стране. Такие статьи снимались из газет, цензура пыталась с этим всячески бороться, но усилия, в том числе журналистов, привели к тому, что Советский Союз в том виде, в котором он существовал, перестал существовать. Это как раз работа тех людей, которые в течение многих лет пытались рассказывать правду о том, что происходит в стране. Было сложно.

Я работал в очень хорошей газете. «Комсомольская правда» позволяла с трудом, борясь за это, рассказывать людям правду. А после прихода Горбачёва это превратилось в лавину, которая захлестнула всю страну. Многие впервые узнали историю страны, и для многих это было шоком. Но, думаю, не для журналистов, которые лучше понимали происходящее.

— Есть статья, за которую вам особенно обидно, что её сняли и не выпустили?

— Таких статей — с десяток. Одна из них, например, про то, как начальники в Краснодарском крае раздавали путёвки в «Артек» и «Орлёнок» своим детям, а не лучшим пионерам и комсомольцам, как было положено. Мне с трудом удалось собрать этот материал. Статья была уже в наборе, и часов в шесть вечера её сняли по команде из ЦК ВЛКСМ.

Выпускающий редактор мне сказал, что снимаем статью. Руководство газеты хотело, чтобы статья вышла, но курировавшие в ЦК ВЛКСМ газету цензоры сняли её из номера.

Что стало точкой начала конца Советского Союза?

— Это не Беловежские соглашения, не перестройка, не экономические трудности, возникшие в конце 80-х. Как я говорил выше, Советский Союз был обречён изначально. А уже точка невозврата — августовский путч, после которого одна республика за другой объявляли о своей независимости и выходе из Советского Союза. А окончательный гвоздь в гроб — референдум на Украине, когда она объявила о своей независимости и отказалась от какого бы то ни было участия в переговорах по Союзному договору, которые Горбачёв в октябре-ноябре 91-го года проводил в Кремле с лидерами республик.

Развал СССР — это был долгий процесс. Не было такого, что сегодня уснул в Советском Союзе, а проснулся завтра в России. Но было понятно, что всё разваливается. После того как Ельцин полетел в Алма-Ату и подписал соглашение с 11 республиками о том, что создаётся Содружество Независимых Государств, казалось, что общая концепция понятна, будут открыты границы, единый рубль, единое экономическое пространство.

Однако в какой-то момент политикам и экономистам стало ясно, что недоразрушенный окончательно Советский Союз и недореформированное заново Содружество Независимых Государств экономически очень плохо функционирует. Центральные банки новых независимых республик объявили о своей валюте, рвались связи между предприятиями, экономическая несостоятельность нового союза стала очевидна для всех участников. Строить заново свою государственность и свою экономику каждой независимой республике приходилось самостоятельно. В том числе и России.

Ещё раз повторяю: с обывательской точки зрения то, что происходило, — это был процесс. Мы живём в Советском Союзе, живём в Советском Союзе, потом живём в России, но вроде бы и в новом Содружестве Независимых Государств. Для меня лично лето 92-го года — момент осознания, что СНГ — так, как задумывался, обновлённый вариант старого Советского Союза, — проект, который реализовать не удалось. И Россия будет дальше в мире существовать как самостоятельное государство.

— Были до путча точки невозврата или предчувствия?

— Нет.

Я был уверен, что ресурс настолько большой, страна настолько большая и консервативная внутренне, что СССР будет существовать потихонечку, превращаясь из великой державы в державу, с которой считаются только потому, что у неё есть боеголовки. Было понятно, что этот процесс абсолютно в одну сторону. Всё равно всё это в конце концов рухнет, но до этого ещё десятки лет.

Летом 91-го года у меня было понимание, что Советский Союз — это ещё на 10—15—20 лет как минимум. Будут трансформации, Горбачёв и другие лидеры республик будут что-то предпринимать, пытаться как-то сохранить конструкцию, но что не будет Советского Союза — я не ожидал.

— Путч застал вас в Ирландии, и вы первым рейсом вернулись в Москву. Как вы в Ирландии услышали о том, что произошло?

— «Огонёк», в котором я тогда работал, отправил меня на трёхнедельные курсы, чтобы я начал учить английский, который совсем не знал. Я в воскресенье прилетел в Дублин, а в понедельник — путч. Я утром иду на занятия и вижу — прямо на стенах домов наклеены газеты с первыми полосами. Я тогда первый раз такое видел. В газетах было написано — из того, что я смог перевести, — «Москва, танки». Слово «танк» по-английски и по-русски выглядит примерно одинаково.

Я развернулся, собрал свои вещи и тут же помчался в аэропорт. К счастью, тогда в аэропорту Дублина многие авиакомпании, включая «Аэрофлот», делали дозаправку, потому что напрямую до Штатов и до Канады было невозможно долететь и большое количество рейсов приземлялось в Дублине. Я сел на самый ближайший рейс и полетел в Москву.

Самолёт был практически пустой. Помню, когда садился, стюардессы мне сказали: а вы уверены, что хотите вернуться? В Нью-Йорке все сдали свои билеты. В Москву никто не хотел лететь. Было ощущение, что происходит мощное, агрессивное возвращение назад на 15–20 лет, попытка жёсткого возвращения в ту эпоху, которая, казалось, уже закончилась.

У мира был пример перед глазами. В 81-м году [Войцех] Ярузельский, министр обороны Польши, такой же путч совершил в Польше: были закрыты демократические газеты, была введена цензура и жёсткий контроль, арест лидеров «Солидарности». То есть практически десять лет Ярузельскому удавалось удерживать страну в чрезвычайном положении. Я считал, что генералы КГБ были в состоянии ввести СССР в такую же ситуацию на 10–15 лет.

Я понимал, что возвращаюсь в Советский Союз, из которого в ближайшие несколько лет уже никуда не выеду. Было понятно, что закроют журнал «Огонёк». Было понятно, что та журналистика, которой я занимался, закончилась, и непонятно, чем мне дальше заниматься. Но было понятно, что невозможно оставаться в Дублине и изучать английский, когда в Москве происходят такие события.

— Почему? Зачем лететь в страну, где не будет работы, где нечем заниматься, где снова железный занавес? Может, как раз лучше оставаться в Дублине и изучать английский?

— У меня был настолько естественный рефлекс собрать свою сумку и мчаться в аэропорт… Я был частью изменений, работая в «Огоньке». Мы считали себя на передовой перестройки. Как в такой момент оказаться где-то за тысячу километров от важнейших событий?

Причём, ещё раз повторю, для меня было очевидно, что мы проиграли. Генералы решились на жёсткий вариант, и страна возвращается на 15–20 лет в прошлое. Но как-то я собирался во всём этом существовать. У всей страны был опыт жизни при цензуре, при отсутствии гласности, при отсутствии правды — механизм выживания был. Но мой прогноз был абсолютно неточный: за три дня всё закончилось.

Я прямо из аэропорта, не заезжая домой, поехал в Белый дом. Я не застал исторический момент, когда Борис Ельцин, выступая на танке, призвал к сопротивлению против путчистов. Вечером там была толпа людей, которые пытались защищать Белый дом, страну, перестройку, пытались защитить изменения, которые произошли. Это были абсолютно прекрасные лица, и я счастлив был в этот момент оказаться с этими людьми, которые готовы были пожертвовать собой, защищая всё то, что удалось завоевать к августу 91-го года.

— Какое ваше самое прекрасное воспоминание о Советском Союзе?

— Не было национального вопроса.

Я жил в Алма-Ате, в моём классе учились русские, казахи, евреи, уйгуры, киргизы и, наверное, ребята ещё каких-то национальностей. За партой со мной сидел уйгур, потом еврей, русский, но для меня они были просто друзьями, товарищами, и так же весь наш класс не обращал никакого внимания, кто какой национальности. Национальные проблемы Советский Союз смог решить. Понятно, подавляя, — мы знаем кровавые истории, связанные с переселением народов, — но в бытовом смысле Советский Союз умудрился удивительным образом решить эту проблему. В той жизни, в которой я жил, среди тех людей, с которыми я общался, не было еврейского вопроса, не было вопроса, связанного с людьми из азиатских республик, были какие-то анекдоты — про армянское радио, про Сару, про неторопливых прибалтов. И всё. Так же, как ты дышишь, не видишь разницы — еврей это или русский, казах или уйгур. Моей первой подростковой любовью была казашка, которая жила в соседнем доме. И я воспринимал её не как казашку, а как просто симпатичную, умную девчонку, которая мне жутко нравилась.

Да, конечно, при этом в стране стоял острый еврейский вопрос, когда евреев не допускали в большинство престижных вузов страны. Но на бытовом, человеческом уровне это не чувствовалось.

Когда возникли первые национальные конфликты в первые годы перестройки, которые в том числе развалили Советский Союз, оказалось, что это острейшая проблема страны. Мы видим, что произошло за эти 30 лет, и если посмотреть, например, на конфликт Азербайджана и Армении — он не то что не успокоился, а непонятно, сколько ещё надо десятков лет, чтобы люди могли просто разговаривать и общаться.

Как удалось в Советском Союзе на бытовом уровне, на человеческом уровне, на уровне семьи, школ абсолютно снять эти национальные вопросы? Жили десятки тысяч армян в Баку и чувствовали себя комфортно, чувствовали себя защищённо. В какой момент всё прорвало? Что такое случилось, почему это вылилось в такую страшную, кровавую историю?

Возвращаясь к вашему вопросу — Советский Союз давал ощущение, что мы все, несмотря на разные национальности, одна большая семья. И это самое прекрасное воспоминание.

— Во время путча что происходило с Ельциным и его окружением?

— У меня были хорошие отношения с Борисом Николаевичем Ельциным и с теми людьми, которые каждый день работали с ним: Бурбулис Геннадий Эдуардович, Илюшин Виктор Васильевич, помощники президента… Они все были в Белом доме.

Это были три тяжёлых дня, потому что было ощущение, что люди, которые готовили путч, решатся и на дальнейшие шаги, то есть пойдут на штурм Белого дома. Ельцин и его окружение готовились к этому, пытались сделать так, чтобы, даже если штурм случится, правительство в Свердловске продолжало работать, Министерство иностранных дел России продолжало работать. Короче, что бы ни случилось с Белым домом, с людьми, которые там находятся, — чтобы сопротивление продолжалось. Но, к счастью, путчисты приняли решение, что они не пойдут на штурм. Хотя тогда у меня было понимание, что они пойдут на это, потому что если ты говоришь «а», то ты потом говоришь и «б».

— Почему путчисты «б» не сказали?

— Я думаю, что они не ожидали таких решительных действий со стороны российского руководства во главе с Ельциным. Что вокруг Белого дома соберутся десятки тысяч человек. Если бы перед Белым домом было 50–100 человек — им было бы понятно, что жертв во время штурма будет минимум. А когда у тебя реально кольцо из десятков тысяч людей, когда люди друг друга меняют, но количество их не уменьшается, когда они готовы на всё ради свободы — это абсолютно изменило понимание путчистов того, с чем они столкнулись. Им всё-таки казалось, что у Горбачёва практически не было поддержки в Москве. Они считали, что Ельцин не будет вставать на защиту Горбачёва.

Каждый следующий шаг путчистов был абсолютно не спланированным. Они сталкивались всё с новыми и новыми неизвестными. Они надеялись договориться с Горбачёвым в Форосе — не удалось. Наверное, они предполагали как-то договориться с Ельциным. Хотя это было точно глупостью: считать так — это совсем не знать Бориса Николаевича. Они мало просчитали, что делать дальше. Там было на уровне: «Начнём и дальше как-то там прорвёмся». А пошло всё совсем не так.

Сказав «а», они увидели совершенно неожиданную для них картину: москвичи не испугались танков, которые расползлись по центру города. Люди были готовы отдать свои жизни за ту свободу, которую принесла перестройка. После этого путчисты поняли, что если они пойдут на жёсткие меры — это страшная кровь, и надо поблагодарить этих сумасшедших организаторов путча, генералов и политиков, что они не пошли на это страшное преступление. Хотя всё было готово, и спецгруппы были готовы идти на штурм. Другая история, если приказ был бы отдан, — подчинились бы офицеры спецгрупп или нет… У всех командиров спецподразделений была абсолютно однозначная оценка, что идти на штурм нельзя. Это, конечно, тоже повлияло и на руководство КГБ, на руководство армии.

— Есть что-то, что было в Советском Союзе, чего сейчас вам не хватает в России?

— Я бы ни один день жизни в современной России не променял бы на жизнь в Советском Союзе.

Сейчас совершенно невозможно представить, что ты никуда не можешь уехать из страны. А я первый раз поехал за границу в 30 лет, в Болгарию, и какое же для меня было удивительное ощущение — я за границей! И главное было — что-то купить своим: жене, ребёнку, майку, кроссовки, какую-то простую ерунду. Потому что дома везде дефицит: ты не можешь купить себе джинсы, рубашку, не можешь купить ничего, а скоро возник страшный дефицит и продуктов питания… Система была абсолютно неработающая.

Отсутствие свободы — самое страшное, что было в СССР. Отсутствие свободы передвижения, свободы мысли, свободы выражения. Повторюсь, я ни один день жизни в современном мире не променяю на жизнь в СССР.

— Нуждается ли сегодняшняя Россия в перестройке?

— Россия, как всякая страна, которая прошла такие потрясения, такие фундаментальные реформы, нуждается в изменениях и улучшениях. Понятно, что есть большие вопросы по поводу средств массовой информации, которые сегодня под контролем государства. Понятно, что в экономике, которая в 90-е годы из тотально государственной превратилась в максимально свободную, тоже произошёл некий откат назад, связанный с тем, что государство пытается контролировать больше, чем это необходимо, на мой взгляд…

Изменения точно будут происходить. Они могут быть медленные — кажется, что надо что-то сделать быстрее и что-то необходимо сделать прямо сейчас, а ничего не происходит. Но изменения всё равно случатся, потому что невозможно идти отдельно от всего цивилизованного мира, мы всё равно часть его. Когда мы говорим про особый путь — всё равно это особый путь в европейском сообществе, в европейской семье.

Россия — часть цивилизованного мира. Подобного, кстати, не было в Советском Союзе, и это очень важная история для меня. Нет никаких сомнений, что великая бескровная революция 1991 года на самом деле привела страну из абсолютной изоляции в мировое сообщество. Я считаю, что этим мы все должны гордиться.

Аудио- и текстовая версии интервью могут незначительно различаться. Обе версии заверены героем.