Александр Поливанов

Александр Поливанов

— Ты в детстве мечтал стать хоккейным вратарём. Почему?

— Есть две части. Почему вратарём и почему хоккейным.

Мне всегда казалось, что вратарём быть классно, потому что он главный на площадке. От него, особенно в хоккее, зависит хорошо сыграла команда или плохо. У вратаря героическая должность. В него летит много всего, а он героическим образом это отбивает.

Хоккейным вратарём, потому что в хоккее я ничего не умел, в отличие от футбола. Казалось, что вратарём я уж смогу быть, потому что ему надо двигаться только на ограниченном пространстве ворот, и техника особенная не нужна, только реакция.

— Расскажи про последнюю книгу, которая на тебя повлияла.

— Хороший вопрос. Жалко, что я к нему не мог подготовиться.

В последнее время на меня глубоко влияют книги, которые я перечитываю. Почти каждая заставляет очень сильно задуматься о том, как я к ней раньше относился.

Сейчас перечитываю «Анну Каренину». Это достаточно важный роман в моей жизни, который я читал полностью три раза, сейчас — четвёртый.

Каждый раз, когда я читаю «Анну Каренину» — она для меня что-то новое.

Думаю, что отрефлексированнее для меня — «Доктор Живаго», которого перечитал в начале года в пятый раз. Очень хорошо помню, как прочитал «Живаго» в первый раз. В школе у нас вёл литературу Константин Михайлович Поливанов, пастернаковед. Он вольно или невольно подводил всё к «Доктору Живаго». В итоге я прочитал «Живаго» с лёгким ощущением недоумения: «Неужели это самое классное, что есть в русской литературе? Неужели ничего лучше не придумали? Вроде довольно посредственная книга. Несуразные переходы, очень много случайностей».

Когда читал во второй раз — понравилось, как Пастернак описывает природу.

Третий не очень хорошо помню.

Четвёртый раз читал «Живаго» в метро, работая в газете «Ведомости». Меня настолько увлекла сюжетная линия, что я проезжал остановки. Когда надо было идти домой — останавливался у турникетов и там полчаса стоял и читал. Не мог оторваться. Понимал, что когда приду домой, будут домашние дела, и не получится почитать. Поэтому стоял у турникетов и читал.

Сейчас прочитал «Доктора Живаго» в пятый раз. В двух или трёх моментах просто плакал. У меня есть ощущение, что я дорос до этой книги. Через перечитывание понял в чём грандиозность пастернаковского замысла и всех его героев.

— Что за моменты?

— Я «Доктора Живаго» читал отчасти потому, что там есть супружеская измена. То, как Пастернак всё описывает, то, как доктор Живаго любит обеих женщин и ему очень жалко их…

Думаю, что «Анну Каренину» я стал читать, потому что это тоже книга об измене. Одна великая книга об измене привела меня к другой великой книге об измене.

У Толстого для меня самое удивительное — как он строит сцену.

Толстой как будто бы изобрёл в своей голове дрон, у которого есть камера с зумом.

У него киношный взгляд сверху. Я даже не понимаю, как он смог это представить в конце 19 века. Для нас это очевидная штука, когда камера наезжает. А как у него камера наезжает, если он не видел никогда камеры?

— Почему тебя так задела сцена с описанием измены в «Докторе Живаго»?

— Может быть, это связано с нашими разговорами с Катей Кронгауз, моей коллегой по «Медузе».

Катя очень продвигает идею о том, что врать можно и нужно. Мой настрой изначально был совершенно противоположным. Поэтому мы много разговаривали с ней об изменах, поэтому я стал читать «Доктора Живаго» (но это не точно).

— Cейчас у тебя какой настрой?

— Не знаю.

С теоретических позиций, я понимаю Катину правоту. Когда ты сделал что-то нехорошее и решаешь об этом рассказать, то как бы снимаешь с себя ответственность. Делаешь так, что переживают другие, а ты — честный малый, который сделал то, что должен был сделать.

Я понимаю мотивы, но как бы поступил в практических ситуациях, — совершенно не представляю. Слава Богу, у меня сейчас нет похожих ситуаций, где мне нужно было бы выбирать между враньём и правдой.

— А были?

— Конечно.

В детстве и студенчестве были любовные отношения, которые заканчивались нехорошо. Но сейчас я уже женат семь лет, и теперь по-другому думаю об измене. Я не думаю о ней с практической стороны. Это очень далёкая часть жизни.

Понимаешь, когда мы переезжали, руководство попросило нас жениться, потому что для девушки сложно сделать визу, а для жены проще. В Ригу мы все приехали женатые, настроились на работу, попали из московской тусовки в ограниченный круг общения.

Кажется, быстрый взлёт «Медузы» обусловлен тем, что мы очень сфокусировались на работе.

— В чём для тебя заключается грандиозность Пастернака?

— Не уверен, что сейчас аккуратно это сформулирую, но «грандиозность» — плохое слово.

Я понимаю, насколько Пастернак другой писатель, насколько у него по-другому устроена голова. Мне кажется, я как-то вошёл в его мир.

Про Пастернака очень легко говорить пошлыми строчками из его стихов, он легко опошляемый поэт. Когда ты на чувственном уровне начинаешь понимать, как он говорит о том, какое, милые, тысячелетие на дворе… Это можно на разных уровнях думать, я дошёл до того, что внутри понимаю, насколько он по-другому думает.

В детстве и в юношестве я писал разные рассказы, поэтому мерил писателей по критерию: смог бы также или не смог. Очень горделивый и себялюбивый взгляд на литературу.

Когда думаешь о каком-то хорошем писателе, Лимонове, например, то говоришь себе: «Ну вообще-то я так бы смог при сложившихся обстоятельствах». В случае с Пастернаком, я бы, конечно, так не смог и близко. И как Венедикт Ерофеев не смог бы никогда.

Смешно, что, буквально вчера, решил перечитать «Москва-Петушки». Это самая важная книжка моей жизни, которая определила моё сознание и мой язык. Мне нравится, как там построены фразы, от одной к другой. Ещё в ней классно построены абзацы: слова, с которых начинается абзац, завершают его, только в другом порядке. Абзацы в «Москва-Петушки» очень закруглённые. Эта книжка про круг, про замкнутость и этот круг работает ещё на уровне большой композиции, что совсем здорово.

Я не читал «Москва-Петушки», наверное, года три. Вчера понял, что до сих пор строю фразы и заголовки в «Медузе», как это делал Ерофеев, на совершенно подсознательном уровне. Ты же думаешь про заголовки и подзаголовки, вот так: «Зыка или не зыка?».

«Зыка» никак не определишь логически. ты это просто чувствуешь.

Кажется, я сильно «перерос книгу». «Москва-Петушки» для меня выцвела очень сильно. Печально.

Кстати, в «Москва-Петушки», в «Гамлете», в «Докторе Живаго» я очень плохо понимаю евангельские мотивы.

— Ты не верующий?

— Не верующий, но на каком-то уровне понимаю.

— Ты когда-нибудь думал уйти из «Медузы»?

— Регулярно об этом думаю.

— Почему?

— Из-за некоторой амбициозности характера.

Мне кажется, люди в принципе должны переходить с работы на работу. У нас был арт-директор Серёжа Сурганов, он уехал в Америку работать. Мы с ним как-то разговаривали, он сказал, что работал в «Медузе» два года, и все свои знания применил. Следующие 2,5 года, если бы остался — он бы стал повторяться, потому что весь свой арсенал уже использовал. Мне эти слова сильно запали в душу.

Кажется, что когда люди начинают повторяться, им становится неинтересно. Я помню, когда пришёл в «Лента. ру», каждые пару лет хотел уйти. Сначала думал, что уйду после окончания института, потом думал, что уйду после того, как закончу диссертацию. Меня звали в какие-то места, я собирался уходить, но после разговоров с Галей — оставался.

Оставаться в «Ленте» было амбициознее, чем куда-то переходить.

Галя, когда я собирался уходить, ставила классную задачу, которую мне было интересно делать, и я оставался, чтобы её сделать. Не знаю, делала ли Галя это сознательно или бессознательно. В итоге — не уходил, потому что чувствовал, что расту.

Возвращаясь к «Медузе»: в определённый момент понимаешь, что перестаёшь расти и думаешь о том, что надо начать искать новую работу. А потом это отступает.

— Почему?

— Начинаются новые вызовы, что-то интересное происходит.

Тут ещё работает Рига, замкнутый круг общения. Тебе хочется из него вырваться, это совершенно нормально.

Здесь долгие, тяжёлые зимы. К концу зимы устаёшь, тебе хочется уехать.

В последнюю неделю февраля я пытаюсь не находиться в Риге, потому что устал от зимы и хочется куда-то.

Я часто думаю о том, чтобы уйти, но серьёзных усилий не предпринимал. Кажется, пока нет никаких оснований думать, что я куда-нибудь перейду. Поступит интересное предложение — естественно, буду его рассматривать.

— Чего тебе не хватает в жизни?

— Очень самонадеянно говорить, что мне всего хватает, но я часто думаю, что я — очень счастливый человек, у которого всё очень неплохо складывается.

У меня есть все составляющие счастливой жизни. Мне хорошо живется. Я счастлив делать то, что делаю. У меня есть семья. Я доволен тем городом, в котором нахожусь. Доволен кругом общения.

Понятно, что хотелось бы увидеть друзей и родственников, которые остались в Москве.

Хотелось бы чуть больше свободного времени, чтобы делать какие-то несвязанные с «Медузой» проекты или проекты для себя.

— Например?

— Главный мой жизненный проект: стать писателем. С каждым годом делаю это меньше и меньше — не нахожу для себя мотивации.

— Что для тебя быть писателем?

— Мне очень хотелось рассказать читателям об экспериментах с малыми формами.

Маленькие рассказы, от стихотворений в прозе до каких-то более длинных рассказов, которые завязаны на прозаический ритм, на строение, на композицию. Мне казалось, что это новое слово, что можно начать эксперименты над языком в этой области, что этим можно кого-то увлечь, повести за собой.

Для меня «быть писателем» не про новые смыслы, а про новые формы.

Мне жалко, что проект «сделать из себя писателя» не реализован, но не уверен, что есть дорога обратно. Отчасти это связано с тем, что вокруг меня много букв, словосочетаний, они строятся в предложения и добавлять к этому ещё какое-то количество букв, мне кажется, не надо.

— Что тобой движет?

— Понятно, что занимаясь журналистикой, не станешь миллионером. Есть некий предел в денежном смысле, он не то чтобы очень далеко от меня находится.

Я считаю, что должен получать какое-то количество денег. Если я их не получаю, то не чувствую себя комфортно. Деньги для меня, в каком-то минимальном смысле, довольно важный фактор.

Думаю, сложно себе представить журналиста, которым не движет идея славы, идея того, что он как-то влияет на мир и может (в отличие от многих других людей) дать людям язык. Рассказать за них истории.

Я довольно хорошо понимаю, что фраза: «В интернете ничего не потеряется» — некоторая утопия. Оно уже начало теряться. Никто не застрахован от того, что через пятьдесят лет ничего из того, что он сделал, не останется. Тем не менее, шанс остаться в истории на позиции журналиста выше, чем на другой.

Шанс сопереживать на близком уровне исторические события, для меня тоже очень важный аргумент в пользу моей работы.

Если делать ещё шаг вперед — для меня важно, что мы нашей работой делаем Россию лучше. Это может очень пафосно звучать, но, выбирая между тем, чтобы пойти на митинг и выразить свою гражданскую позицию или освещать этот митинг, мне кажется, что освещать — важнее, потому что у этого действия бóльший рычаг.

Помню, когда Галя пригласила меня в «Медузу», я понял, что даже если это будет на короткое время, то смогу об этом рассказывать внукам. Тоже важная вещь.

— Когда тебе в последний раз было по-настоящему страшно?

— У меня есть дочка Маруся, ей пять лет. Все мои страхи последнего времени связаны с ней. Например, она недавно сломала руку. Это было сильное переживание.

Помню, в промежуток от нуля до года я просыпался, подходил к её кроватке и проверял, дышит она или нет. Мне казалось, что с таким маленьким существом всё что угодно может случиться. Умом ты понимаешь, что она дышит, но когда ты спросонья кладёшь руку ей на живот, и он не двигается — ты не можешь в это поверить, у тебя зверский ужас в глазах, тебя покрывает холодный пот. Мне кажется, что каждый молодой отец так устроен.

— Какие у тебя принципы в воспитании Маруси?

— Они, кажется, не самые отрефлексированные. Я не могу назвать пять правил, как воспитывать ребёнка.

Мне хочется, чтобы маленькие д ети получали удовольствие, нежели образование и воспитание. Когда я вижу, что у Маруси хорошо прошёл день: она сходила в детский сад, потом они с подругой погуляли, сходили в кино — это классно.

Маруся у меня любит получать удовольствие, любит жизнь. Её жизнерадостность очень греет моё сердце. Я не слежу за тем, чтобы она рано просыпалась, рано ложилась, учила английский язык с четырёх лет. Ну, получается — получается, нет — нет. Пускай пока развлекается.

— До какого возраста?

— Я пока иду от года к году.

Мы специально выбрали детский сад, в который можно приходить, когда угодно, а не к девяти утра. Детский сад со свободным посещением. В школе явно так не будет, значит, придут какие-то обязательства.

— Какие черты в себе ты больше всего не любишь?

— Есть одна черта, над которой я много думаю, но пока не определился, люблю я её или нет.

Когда я устаю — начинаю злиться на людей. Это способ борьбы с усталостью.

Я начинаю внутри себя находить в людях плохие вещи и много думать о них.

— Это как?

— Например, во время похода в горы, я начинаю уставать, мне становится сложно идти, н ачинаю злиться на того, кто идёт первым, потому что он слишком быстро идёт, на того, кто идёт последним, потому что он очень медленно идёт, на того, кто сказал какое-то неловкое слово или даже ловкое слово, на того, кто стал с заботой мне говорить: «Давай я помогу». Я вижу во всех людях желание меня оскорбить и заранее на них оскорбляюсь. Потом приходит время отдыха и меня отпускает. Вообще все замечательные, что я тут себе напридумывал.

Ещё во время этой злости понимаю, что возможно утром всё по-другому сделаю, но не могу от неё отказаться, не могу в состоянии усталости сказать: «не злись, чувак, ты потом будешь об этом жалеть».

Не могу определиться нравится мне это или нет, потому что эта штука помогает мне справиться с усталостью, помогает мне идти в походе, помогает доделывать в «Медузе» вещи, которые я мог бы при прочих равных не доделать.

Вторая штука, которая мне не очень нравится в себе — вещи, связанные с алкогольным опьянением, которые тоже чаще всего идут от усталости. Так, наверное, у многих людей.

— За что тебе больше всего стыдно в жизни?

— Думаю, одного поступка, за который очень стыдно, нет.

Есть маленькие поступки, в которых особо стыдного нет, но они запали мне в голову.

Если всё-таки говорить о длинных вещах, мне стыдно за не самые внимательные отношения с родителями. Всё время жизни в Риге мы отдаляемся друг от друга. Вообще, то, как я себя вёл с ними на протяжении жизни, мне кажется не очень правильным. Я очень пушил свою независимость. Я не принимал от них то, что совершенно нормально было бы принять.

Второе, мне не хватает эмпатии и чуткости в отношениях со многими людьми, которые меня окружают. Стыдно, когда думаю, что чёрство повёл. Когда не нашёл нужных слов. Когда вместо того, чтобы приехать, говорил ничего не значащие слова.

— Давай расскажем о каком-нибудь маленьком поступке, который запал тебе в голову.

— Я учился в лицее «Воробьёвы горы» с 8 по 11 класс. Там была традиция, каждый класс делал на 1 сентября, 1 октября (день рождения лицея), на Новый год и последний звонок капустник. Капустник — аллегорическая и смешная история про школу, про то, как ученики воспринимают школьный процесс.

Как правило, это были спектакли, или мы перерабатывали чужую пьесу на школьный мотив, или придумывали свою пьесу о жизни школы. Сначала выступает 8 класс, потом 9, 10 и 11. Идём от наименее смешных и наиболее ученических капустников к классным.

Я подслушал, как старший класс обсуждал какую-то шутку. Дальше, возможно вольно, возможно невольно, рассказал эту шутку своим. Она всем понравилась, мы её включили в спектакль. Люди, которые выступали после нас оказались в глупой ситуации, потому что у них была такая же шутка. Я видел их реакцию, они были чрезмерно недовольны. Конечно, я никогда им не признался.

Чем больше я живу, тем мне стыднее за эту штуку, но это явно не ответ на вопрос, за что мне стыдно в жизни. Невозможно серьёзно отвечать на этот вопрос такими словами.

Вторая штука, о которой я думаю, из того же периода. На одном из капустников мы с моим другом Колей взяли ведро, вынесли его на сцену и очень долго макали швабру в ведро. Потом перевернули швабру. На ней было написано имя одного из учеников младших классов, который был очень популярной фигурой в нашем лицее.

Как я сейчас понимаю, это был буллинг. Суперагрессивная штука, не свойственная капустникам, которые были довольно добрые. Мы сорвали большие аплодисменты, выходку долго и бурно обсуждали, но сейчас я понимаю, что мне стыдно перед этим человеком.

Я не особо понимаю, зачем мы это сделали, потому что ничего плохого мы про него не думали, просто казалось, что это смешная шутка. Эта ситуация мучает меня последние пару лет и регулярно всплывает в моём сознании.

— Какой главный кайф в том, чтобы быть Поливановым?

— Проще относиться к вещам, к которым другие относятся чуть сложнее.

Я вижу, что люди, которые меня окружают слишком много думают и ни к чему не приходят.

Я проще смотрю на какие-то вещи и быстрее реагирую. Мне кажется, что это моё конкурентное преимущество.

Я много сталкиваюсь с ситуациями, когда люди не могу принять решение, потому что две альтернативы более-менее одинаковы. Не когда одна хорошая, а вторая плохая, а когда обе хорошие.

— Например?

— Мне в голову приходят только рабочие вещи, когда невозможно выбрать заголовок, невозможно понять, как построить текст. Кажется, что релевантно и так, и так.

Я беру на себя смелость сказать, что первый вариант лучше, хотя понимаю, что второй тоже неплохой. Просто человеку нужно дать возможность идти дальше и не думать об этом вопросе.

В каких-то личных вещах, отношениях, например, я этим принципом тоже пользуюсь, а многие другие не пользуются, загоняются и попадают в психологические ямы.

У меня есть целая категория друзей, которые гораздо умнее меня. Они сначала придумывают, как должна быть устроена жизнь, а потом страшно переживают, что она устроена не так. От невозможности соответствовать идеалу — начинают страдать.

У меня это психологически построено по-другому. Я не очень знаю, как я хочу. Мне кажется, что так, как сейчас — классно. Я не очень хорошо абстрактно думаю, считаю это преимуществом, а не недостатом. Проще отношусь к жизни.

Что-то у меня не получилось, ну не получилось, ничего страшного.

В нашей беседе это, наверное, отразилось. Ты меня спрашивал, какие у меня недостатки в жизни, а я ответил, что сейчас всё классно. Думаю, что такой ответ — моё преимущество в жизни.

— Если бы ты сейчас получил от судьбы карт-бланш на то, чтобы мгновенно освоить любую новую область, что бы это было?

— Из-за недостатка абстрактного мышления, мне сложно это представить, но, наверное, я бы всерьёз рассматривал возможность овладеть каким-нибудь бессмысленным интересным навыком.

Например, выучить древнегреческий. Или стать экспертом по британской литературе. Или найти какой-нибудь документ доколумбовой эпохи Америки. Или расшифровать какую-нибудь рукопись, которая не была расшифрована. Кажется, что это исходит от того, что мне хорошо живётся.

Наверное, эта вещь не должна быть совсем бессмысленной, например, научиться языком завязывать черенок от черешни, наверное, нет. Это было бы мне не очень интересно.

Какая-нибудь в меру интеллигентская, в меру бессмысленная вещь — было бы классно.

— Что для тебя самое сложное в твоей работе?

— Заставлять людей делать то, что им не нравится.

Вообще, надо стараться, чтобы таких ситуаций было меньше, но это очень важный навык. Особенно в какие-то критические моменты, в ситуации большого новостного потока. Мало кто любит звонить людям в 4 утра и требовать, чтобы они что-то сделали.

— Ты звонил?

— Конечно.

— Для чего?

— Это случается, когда что-то происходит, например, упал самолёт. Но это легко объяснить.

Сложнее когда ты не очень уверен, что нужно сделать так, а не по-другому, плюс человек тебе явно оказывает противодействие. Убедить его сделать именно так — часть не журналистских, а менеджерских навыков. Я бы хотел их прокачать когда-нибудь.

— У тебя есть текст, за который тебе стыдно?

— Да, их довольно много.

На «Lenta.ru» были колонки, которые новое руководство ни то подтёрло, ни то запрятало так, чтобы их было невозможно найти. В них были тексты, которые я бы не хотел, чтобы люди прочитали. Они были ученические, в них был пафос, который мне сейчас не близок. Мне кажется, что, читая этот текст, думаешь, что тот, кто его написал — нехороший человек, очень пустой. Это обидно, я бы не хотел, чтобы обо мне так думали люди.

Стыдно за вещи, которые я делал во время своей научной карьеры. Стыдно за диссертацию очень плохого качества. Я бы тоже не хотел, чтобы её читали, но, к сожалению, диссертация — штука публичная. Я не могу сделать, чтобы её не читали.

— Ты довольно много катаешься на велосипеде. Что тебе это даёт?

— Это простое ощущение комфорта.

Я могу много пройти, но это не мне доставляет удовольствия. Езда на велосипеде для меня очень комфортный вид передвижения. Можно навести, наверное, какую-то философию на это, но у меня её нет.

Была такая книжка у Эрленда Лу «Наивно. Супер». Лу — норвежский писатель, который сыграл в моей жизни большую роль. У «Наивно. Супер» эпиграф: «Anybody who ride the bike is a friend of mine». Я отношусь к людям, которые ездят на велосипеде чуть-чуть лучше, чем к тем, которые идут пешком.

— Что тебя так зацепило в «Наивно. Супер»?

— Меня поразили вещи на уровне формы и композиции, которые меня всегда волнуют в тексте.

Мне был очень симпатичен герой, который мог днями сидеть, смотреть в стенку, кидать мячик и получать от этого удовольствие. Казалось, что он с автором находится в очень комфортных отношениях, автору легко и приятно его описывать.

Мы встречались с Эрлендом Лу в клубе Bilingua в Москве. Он довольно быстро очень много выпил, но прочитал пару отрывков, потом я принёс ему книжку на подпись. Ещё мы немножко поболтали на шведском. Лу оказался не таким, как я его себе представлял. Я его романтизировал слишком.

Мне казалось, что Эрленд Лу — как герой «Наивно. Супер». А он оказался обычный среднестатистический европеец. Ни плохой, ни хороший. Обычный. Проблема в том, что от автора, который на тебя повлиял, ждёшь, что он будет другим. А он был обычным.

— Как бы ты хотел умереть?

— Я бы пока ещё пожил, я бы пока не стал умирать.