Алексей Амётов

— Расскажи про последнюю книгу, которая на тебя повлияла.

— Сложный вопрос. Cейчас залезу в «Букмейт» и скажу.

Из художественной… Я очень мало художественной литературы читаю. Это меня расстраивает.

— Почему?

— Всё время, когда собираюсь почитать — выбираю нон-фикшн, потому что он полезнее. Но художку тоже надо читать. Времени не хватает. За последнее время, по-моему, не прочитал ни одной художественной книги, только нон-фикшн.

Листает список «Букмейта» — «нон-фикшн, нон-фикшн, нон-фикшн, нон-фикшн». Посмотрим в Амазоне, листает список Амазона — нон-фикшн, нон-фикшн, нон-фикшн. Да, один нон-фикшн.

Понимаешь, я научился находить классный нон-фикшн. Не эти «Сто советов, как стать успешным, переехать в деревню и вернуться к истокам», а нормальные книги.

— Например?

— Чего тебе не хватает в жизни?

— Возможности меньше времени в Москве проводить.

Сейчас в сентябре вообще дико расстроился, потому что не смог поучаствовать в двух гонках на яхтах — в Москве было очень много дел. Я привязан к ней и не могу куда-то уехать не на три дня, а на пятнадцать. Особенно туда, где нет интернета и телефон не ловит. Хотелось бы иметь возможность больше работать удалённо, но пока это не очень возможно.

Хочется больше в других городах тусоваться. Хотя, Москва неимоверно похорошела при Сергее Собянине, я даже не мог этого представить раньше.

— Когда тебе в последний раз было по-настоящему страшно?

— Вчера мой таксист заснул за рулём, но мне не было страшно. Разбудил его и всё.

— Расскажи.

— Я читал почту, слушал музыку и почувствовал, что машина виляет из стороны в сторону. Поднимаю голову — вижу, что таксист на руле висит.

Я думаю, что надо его разбудить, но не напугать. Я громко спрашиваю: «Как вы думаете, почему мы едем так долго?». Он проснулся, такой: «Не важно».

Я думаю, что последние страхи связаны с дочкой. Когда она болеет или делает странную вещь на детской площадке, например, прыгает с трёхметровой хрени вниз головой на мягкую штуку. Очень сильно пугаешься за ребёнка.

Это абсолютно животный инстинкт: мы позвали нового ситтера, а вдруг она плохо следить будет за ребёнком, мы идем в детский сад, а вдруг его захватят террористы. Постоянно идиотские параноидальные мысли, которые вызывают реальные приступы страха.

Я не боюсь в море в шторм ходить, а когда думаю про ребёнка — дикий животный страх.

— Какие у тебя принципы воспитания дочери?

— Раньше была парадигма, что дети — другой тип людей: с ними надо сюсюкать, их надо жёстко ограничивать. Мне кажется, это не очень эффективно.

Я стараюсь с ней разговаривать как со взрослой. Подробно объяснять, почему чего-то хочу от неё, почему что-то нельзя делать. Не в смысле: «Не трогай, это горячее», а: «Это горячее, не надо трогать, потому что ты можешь обжечься. Сунь один палец в стакан с горячим чаем. Неприятно?». Или: «Не надо выбегать на дорогу, может сбить машина, давай посмотрим ролик на Ютубе, как кого-то сбивает машина. Не нравится? Давай так не делать».

Стараюсь суперподробно всё объяснять, потом спрашиваю, нужна ли дополнительная информация.

Дети — нормальные люди. Они не отличаются от взрослых, у них просто меньше опыта, меньше знаний. У иностранца, который приехал в Россию и не знает язык, уровень восприятия окружающей среды немногим выше, чем у трёхлетнего ребёнка.

— За что тебе больше всего стыдно в жизни?

— В профессиональном плане мне до сих пор стыдно за статью девяносто девятого года про начало второй чеченской войны. Я в ней радостно написал, что Путин придёт и порядок наведёт. Ура-патриотическая, радостная статья, на тему того, что сейчас мы им Кузькину мать покажем. Писал её для липецкой областной газеты

Мне до сих пор стыдно за этот текст по ряду параметров. Во-первых, тупо радоваться, когда начинаются боевые действия. Во-вторых, тупо радоваться тому, что Путин пришёл и сейчас всем станет хорошо.

— А в личном плане за что стыдно?

— Очень мало вещей за которые мне может быть стыдно. Я стараюсь их не делать.

— Что за вещи?

— Друзей обманывать нехорошо, воровать нехорошо, менять свои принципы на деньги нехорошо. Базовые вещи.

Когда возникает соблазн их сделать, я думаю: «Зачем мне это надо?» и не делаю.

— Когда в последний раз возникал соблазн?

— Не помню.

Я автоматически стараюсь не попадать в такие ситуации. Например, у «Look At Media» репутация чуваков, которые вроде неплохие, но психи. К нам лучше не приходить со странными идеями.

Даже во время выборов мэрия не просит нас написать про них заказуху за деньги.

Они знают, что мы еба н утые, но при этом нормальные, но еба н утые.

— В начале пытались подходить?

— Конечно.

Рекламодатель говорит: «Мы у вас разместим рекламу, если вы три хорошие статьи напишите». Ты в ответ: «Это странно. В смысле, все так делают? Мы так не будем делать, давайте по-другому».

— Как по-другому?

— Вы у нас купите рекламу, мы вам сделаем её, вы нам заплатите, а статьи редакция пишет, как хочет.

Кто-то уходит, кто-то покупает рекламу. За десять лет все привыкли.

Далее Амётов рассказывает, что происходит с франшизой «The Village», красиво уходит от называния имён бенефициаров кипрской офшорной компании, на которую франшиза зарегистрирована, делится планами по запуску издания на английском, рассуждает про «Look at Me», подробно объясняет про запретные темы в «Look at Media», вспоминает, как хотел отдать материал «Медузе» и выдаёт молнию: «FURFUR» скоро оживёт в формате нон-профит медиа.

Поскольку эти вопросы интересны довольно узкому кругу медийщиков и студентов журфака, а проект называется «Интервью о личном» — убрал всё под спойлер.

— Как дела у «Setka» с акселератором «Friends of eBay»?

— Всё успешно. П родажи растут. Ей пользуются люди в 90 странах.

Мы стали официальными партнёрами WordPress VIP.

— Как стали?

— Это очень длинный был процесс. Мы участвовали в Word Camp несколько лет, общались с командой automattic, переговоры вели.

— Как франшизы «The Village»?

— Нормально у них всё.

Каждая живёт своей жизнью. Кто-то хуже, кто-то лучше. Лучше чувствует себя национальная франшиза, там огромный рынок. В городах они тоже как-то живут.

У нас была парочка совсем полуживых, но они летом взбодрились, тоже дело пошло. Мы, кстати, реально летом думали закрыть одну из франшиз.

— Какую?

— Не хочу сейчас это говорить, потому что они реально большие молодцы.

Мы написали им письмо, что отзываем у них франшизу. Они в ответ: «Дайте нам ещё месяц«. Через месяц какие-то чудеса начались.

— А зачем «The Village» франшизы?

— Это небольшие деньги, но одной стороны — это помогает охватывать рынок и наращивать узнаваемость бренда. С другой стороны — это гуманитарная акция. По сути, франшиза «The Village» — самый дешёвый и простой путь для небольшой независимой региональной команды.

Ты получаешь технологию, частично нашу аудиторию, тренинги, помощь с контентом и крышу московского издания, которая позволяет чувствовать себя свободнее. К тебе меньше лезут странные местные, потому что ты — федеральное издание. Никто в регионах не любит с Москвой связываться.

— Я правильно понимаю, что франшиза «The Village» зарегистрирована на кипрскую офшорную компанию?

— Ну да.

— Кто является бенефициарами?

— Я не буду эту информацию раскрывать. У нас много акционеров разных.

— Ты являешься?

— Да. Других акционеров не могу комментировать. У нас много людей разных.

— Сколько?

— Под десяток, наверное, плюс, минус.

Классные очень ребята, но не все из них хотят озвучивать, что, они в этом бизнесе и никто не комментирует структуру компании, кому, что и в каком объеме принадлежит.

— Что происходит с «Look at me»?

— Он в беспилотном режиме. Им никто не занимается сейчас, он автоматически обновляется. На него заходит какое-то количество людей в архиве полазить.

— Планы по возобновлению есть?

— Нет.

«Look at me» надо перепридумать, для этого нужны люди. Его нужно переделать и перезапустить, для этого нужны деньги. У меня в голове нет идеи, что это могло бы быть, чтобы оно сработало. Я не вижу на медиа-поле России места для «Look at me».

Возможно его стоит оставить в замороженном формате как реликвию. Если будет какая-то классная идея — лучше что-то новое сделать, чтобы не тащить с собой весь багаж истории проекта, которые там были.

— Что с «FURFUR»?

— Он оживает.

Ребята, которые в нём работали, попросили его отдать им. Вернее, продать за три копейки.

— Три копейки — сколько?

— Пять тысяч рублей или пятнадцать, не помню. Сумма, покрывающая юридические формальности.

Мы уже договорились между собой и скоро все это финализируем. Ребята даже этузиастов уже собрали, так что «FURFUR» похоже оживает в формате нон-профит медиа, эдакого панк-издания когда команда его делает как хобби или с небольшими деньгами и веселится.

Это новый тренд, мне кажется, когда ушедшие из большого медиа люди делают for fun микро-медиа.

Я «FURFUR» очень любил. Просто, если проект убыточный и непонятно, когда он начнёт зарабатывать — ты должен с ним что-то сделать. Либо поменять его до состояния, когда его начнут покупать рекламодатели, либо закрыть. Мне совершенно не хотелось превращать «FURFUR» в коммерческий проект, поэтому на фоне серьезных экономических сложностей его заморозили.

Сейчас возникла прикольная идея, что его можно отдать команде, которая в нём работала, чтобы она его делала ради удовольствия.

Это всё медленно происходило, мы обсуждали, думали, три месяца не встречались. В итоге придумали эту схему.

— Какие ещё издания «Look at Media» будет запускать?

— В России никаких. Достаточно.

— А не в России?

— Мы думаем.

— Над чем?

— Во-первых, «The Village» масштабировать будем дальше. Идут переговоры по поводу Тель-Авива, Варшавы и Берлина.

Плюс мы думаем на тему того, чтобы ещё разок попытаться что-нибудь сделать на английском, потому что прикольно делать медиа не для ста миллионов человек, а для миллиардов.

Это история про другой масштаб, другой рынок, другие амбиции. С точки зрения усилий ты должен немножко больше постараться, а с точки зрения потенциального результат — он может быть в сотни раз круче.

— В изданиях «Look at media» есть запретные темы?

— В каждом издании запрещено писать про то, что не связано с этим изданием. То есть, там не должны появляться тексты, которые будут выглядеть по-идиотски неуместными.

Например: на «The Village» может появиться расследование про строительство технопарка дочери Путина, потому что оно происходит на Воробьёвых горах. Это логично связано с городом. Расследование про то, как Путин с друзьями занимались импортом в 90-ые, не появится в «The Village», потому что, какое это к нам имеет отношение?

Кстати, ещё одна проблема ситуации с медиа заключается в том, что медиа очень мало, а независимых живых нормальных медиа — ещё меньше. У тебя регулярно возникает мысль: «Если мы этого не сделаем — никто не сделает». Потом ты думаешь: «Блин, я должен делать продукт, который читателю обещал».

В России как происходит? Сначала ты открываешь суши-ресторан. Потом понимаешь, что в городе нет нормальных пиццерий и начинаешь делать пиццу. Потом думаешь: «Еще завтраки нужны», начинаешь завтраки делать. Потом кондитерка нужна, начинаешь кондитерскую делать. Получается вместо хорошего суши-ресторана, какой-то факингмонстр: пицца, суши и кальян. Я уверен, что большинство таких мест из лучших побуждений возникают, но мне не хочется, чтобы в медиа возникали суши, пицца и кальян. Хочется делать понятный продукт, чтобы читатели понимали, зачем они приходят.

В российской журналистике, если в целом посмотреть, две реально проблемные для всех темы, за которые не рекомендуют браться: Кадыров и всё, что вокруг него творится и семья Путина и всё, что с ней связано. Это две темы, по поводу которых есть неофициальный консенсус у всех представителей медиа: «Если про это что-то делаете, то может неожиданно возникнуть геморрой». По поводу всего остального мнения сильно расходятся.

В «Look at media» авторы пишут про что хотят. Главное, чтобы это попадало в концепцию издания, чтобы юристы сказали, что мы в суде сможем с этим выстоять.

Слава богу, у нас не было ни разу реальных угроз. Периодически какие-то люди пишут или звонят, но это все не слишком серьёзно. Есть психи, которые ругаются в комментариях на сайте или пишут письма: «Я тебе нос поломаю, тварь, вычислю тебя по IP и приеду».

— Мысль: «Если мы это этого не сделаем — никто этого не сделает» когда последний раз возникала?

— У нас была очень сложная история с Кемерово.

Когда был пожар, мы сначала не понимали масштаб произошедшего. Новостная служба посмотрела, решили, что это не Москва и московский «The Village» про это писать не должен.

Потом поняли, что ситуация реально ужасная. Стали думать, что стоит что-то написать, потому что тема масштабная и касается всех читателей «The Village». Параллельно начались спекуляции по поводу количества погибших.

Я с ещё одним редактором решил подсчитать, сколько реально могло погибнуть. Не для публикации, а чтобы лучше понять масштаб трагедии. Мы посмотрели план помещения, сколько залов, где горело, откуда люди могли выбраться, откуда не могли. Нашли данные системы бронирования билетов в кэше гугла, посмотрели, сколько билетов было продано на начало сеансов, посмотрели вместимость, посмотрели фотки. Провели за три часа серьёзное расследование, получили цифру в 60–80 погибших.

В это время в городе началась паника, что власти прячут сотни трупов. Люди поехали штурмовать хладокомбинат, потому что думали, что именно там прячут тела. Реально взяли хладокомбинат в кольцо, его директор был вынужден пускать внутрь представителей, потому что толпа хотела разгромить этот комбинат.

Мы поняли, что у нас есть готовый материал, где чётко и аргументировано посчитано, сколько человек могло максимум погибнуть. Но при этом мы — «The Village», это не наша тема, это к нам не имеет отношения. Мы решили посмотреть, что другие медиа делают, а они ничего не делают. Полный хаос, кто в лес, кто по дрова. Ни у кого нет никакой внятной системы подсчёта.

Понимаем, что это большая важная тема, надо выпускать. При этом понимаем, что если мы ошиблись и на самом деле погибло больше — нас общественность растерзает.

В какой-то момент хотели отдать материал «Медузе», чтобы они выпустили, потому что это их тема, а у них вышел материал про Кемерово с какой-то странной историей.

Мы решили: «Хрен, выпускаем». Выпускаем, начинаются слухи, что мы занижаем количество погибших. Мы отвечаем, что максимально корректно попытались всё подсчитать и уверены в цифре.

У меня есть знакомая в Кемерово, я ей материал скидывал, она сказала, что наши подсчёты очень похожи на реальные цифры. Потом она через несколько часов пишет, что этот текст выложили на городской форум, люди друг другу его рассылают в whatsapp и горожане, которые собрались громить хладокомбинат, успокаиваются.

Я уверен, что мы тогда приняли правильное решение, хотя оно не в нашей схеме абсолютно.

— Сколько раз в изданиях «Look at Media» снимали материалы?

— Мы снимали материалы несколько раз по требованию Роскомнадзора. В какой-то момент к ним на работу вышел миллениал или хипстер. Он видимо наш читатель был и начал нас каждый четверг бомбардировать письмами. Потом у них какие-то сокращения произошли, я слышал, им бюджет подрезали, и нам перестали писать.

Ещё один раз текст пришлось снять, потому что МВД хотело возбудить дело об экстремизме. Текст был о погромах в Бирюлёво. Нас трудно было притянуть, но юристы сказали снять. В тексте говорилось, что в погромах — большая вина полиции и юристы решили, что это может пройти как оправдание экстремизма.

Вообще, мы не снимаем тексты, кроме случаев, когда суд решил, что нужно снять или когда Роскомнадзор сказал, что мы вас заблокируем. Даже когда в тексте лажа, мы пишем апдейт, но не снимаем.

— Какой кайф в том, чтобы быть Амётовым?

— У меня есть талант попадать в странные, немножко нелепые и сложные ситуации, а потом из них выпутываться без последствий. У меня все друзья на эту тему шутят: «Это в стиле Амётова». Пошли на вечеринку, дальше все началось в стиле Амётова.

Вообще, меня многие вещи бесят, но в целом — мне нравится жизнь, которой я живу. Всё неплохо.

— Какие вещи тебя бесят?

— Погода в Москве зимой.

Текущая ситуация с медиа в мире и в России. Происходит слом классической модели, все пытаются найти новую. Из-за этого рушат традиционные схемы, а построить новые не могут. Куча медийных проектов закрывается, переформатируется. Индустрию трясёт очень сильно.

Из-за этого многие медиа-менеджеры принимают дикие решения. Кто-то начинает идти на компромиссы, чтобы копеечку спасти. Кто-то наоборот начинает валить десятки и сотни миллионов непонятно во что. Это всё выглядит как дичь. Наблюдать за этим весело, но немного расстраивает.

В России просто жопа с медиа. Комплекс экономических и политических факторов привёл к тому, что индустрия реально в жопе полной. В мире медиа — низко маржинальный и высоко рискованный бизнес, а в России — супер-рискованный, супернизкомаржинальный бизнес.

Медиа в России — казино, где все мухлюют, плюс периодически забегает чувак и начинает стрелять в игроков.

— Что тобой движет?

— Мне нравится делать медиа, нравится журналистика, я этим занимаюсь двадцать лет уже. Меня вставляет эта история. Это профессия, которую я выбрал, и которая пока не разочаровала.

Если захочу заработать денег — буду делать другой бизнес. Например когда-то в начале «LAM» у нас было рекламное агентство, мы нормально зарабатывали и всё в итоге в медиа вкладывали.

— Когда ты последний раз плакал?

— Когда мой друг погиб — Рома Мазуренко. Наверное тогда.

— Что для тебя самое сложное в работе?

— Людей нормальных трудно найти, чтобы на работу взять. Реально очень трудно найти крутых классных специалистов. Это кучу времени занимает и сил.

Все хотят идти в стартапы, блоги делать, Ютуб, Инстаграм, кино или сериалы, а медиа — нет. Есть дофига более привлекательных для талантливого человека областей, чем медиа.

В медиа остаются те, кто совсем тупой и те, кто это реально любит.

Таких настоящих буйных мало, их очень трудно искать.

— Какое у тебя было самое большое искушение в жизни?

— Деньги.

Когда предлагают много денег за то, чтобы я что-то написал. Предлагают реально много.

— Сколько?

— Пять миллионов рублей.

— Кто предлагал?

— Один из девелоперов московских.

— Что просил?

— Перестать писать про него плохо и начать писать хорошо.

— И?

— В своё время я принял решение, что не буду брать деньги за такие вещи. Мне первый раз предлагали, когда ещё в Форбсе работал. Десять тысяч евро предлагали, чтобы я нормально написал. Мне было двадцать три года, по тем временам десять тысяч евро были серьёзные деньги. Тогда для себя принял решение, что никогда этого не будут делать.

Вообще, очень удобно жить, когда по каким-то вопросам есть чёткое решение. Думать не надо. Это как в пилотировании самолёта или в управлении автомобилем. Ты изучаешь, как должен действовать в аварийной ситуации, много раз тренируешься. Когда авария происходит, ты автоматически делаешь то, что надо.

— В чём ещё у тебя такая позиция?

— Я бы не хотел перечислять.

Тогда это не будет сюрпризом для людей, которые предлагают какие-то странные вещи. Будет скучно очень.

— Если бы ты мог прямо сейчас получить от судьбы карт-бланш на то, чтобы освоить абсолютно новую область, что бы это было?

— Мне кажется, что любой человек может освоить любую новую область, если захочет.

Я последний год сильно угорел по яхтингу и по парусным гонкам. Тренируюсь много, права получил.

Через год думаю ещё лицензию пилота сделать. В своё время много писал про авиацию, в целом нравится история связанная с небом. Несколько раз уже летал на самолёте со вторым пилотом.

Ещё в этом году много с криптовалютами разбирался, и в итоге даже смарт-контракты под эфир учился писать.

Короче, я считаю, что у меня уже есть карт-бланш на то, чтобы с любой областью разбираться, если она мне интересна. Сейчас знания очень доступны, масса возможностей чему-то научиться.

Если ты не тупой и у тебя есть мотивация — можно что угодно изучить.

— Что тебе даёт яхтинг?

— Возможность перезагрузиться и посмотреть на мир с другой стороны.

Там другие принципы действуют, другая система координат, другая система измерения. Это другой мир с другими законами. Он очень круто помогает прочистить голову и чуть-чуть более разносторонне смотреть на вещи.

— Можешь пример привести?

— Условно скорость измеряется в узлах. Глубина или длина лодки — в футах.

— А как это помогает тебе в медиа?

— Ты понимаешь, что есть разные системы принятия решений и разные процессы. Управление машиной и управление лодкой — вообще супер-разные вещи. На машине ты либо едешь, либо она стоит. Ты руль повернул, она сразу повернула. На лодке ты либо едешь, либо она сама едет, потому что её ветром уносит. Ты руль повернул, а она повернула через какое-то время, потому что лодка тяжелая, у неё есть инерция. Тебе нужно в голове полностью пересмотреть концепцию управления транспортным средством, очень хорошо всё продумать, а потом выполнить.

Плюс командная работа. На лодке ты практически никогда не можешь один со всем разобраться. У тебя есть некоторое количество людей, тебе надо им объяснить, что надо сделать и что может пойти не так.

Яхтинг учит с командой взаимодействовать эффективно. Ты в офисе привыкаешь одним образом всё делать, а на лодке другой тип менеджмента видишь и можешь его потом применить в бизнесе.

Плюс, когда ты в одной области состоялся и чего-то добился, очень круто приходить в область, где ты полный ноль. Это классное ощущение, когда ты чувствуешь себя дебилом и начинаешь всё с нуля изучать.

Сначала очень легко. Когда ты не знаешь ничего, у тебя быстро прогресс происходит. Когда начинаешь лучше разбираться — каждый лишний метр даётся мучительным усилием.

У меня так с батутом было. Я получал огромное удовольствие сначала, потому ничего не понимал, просто летал, как мешок с опилками. Тренер на меня орёт, я думаю: «Блин, супер, наконец-то могу расслабится, отпустить контроль, кто-то на меня орёт».

МНЕ КАЖЕТСЯ, МНОГИЕ ТОП-МЕНЕДЖЕРЫ НА МВА ИДУТ, ЧТОБЫ ПОЛУЧИТЬ ОЩУЩЕНИЕ, ЧТО ТЫ ДЕБИЛ, ЗА ТЕБЯ КТО-ТО РЕШАЕТ, ЕСТЬ КТО-ТО УМНЕЕ ТЕБЯ И МОЖНО ПОДРАССЛАБИТЬСЯ.

— Какие черты в себе ты больше всего не любишь?

— Они все пригодиться могут.

Например, я некоторые вещи чрезмерно планирую и аккуратно продумываю, иногда перестраховываюсь даже. Но понимаю, что в бизнесе, в яхтинге, в катании на сноуборде, если хорошо всё продумать и перестраховаться — ты не умрёшь и людей не убьёшь. Часто это лишнее, но в конечном итоге — помогает.

Ещё я ужасно опаздываю везде и меня за это ненавидят друзья и партнёры по бизнесу.

Многие люди парятся по поводу плохих черт характера, но в какие-то моменты эти плохие черты характера могут хорошую службу сослужить.

Часто я очень холодно воспринимаю ситуацию. Это бесит моих друзей и близких, но при этом, когда реальная жара начинается, всем очень нравится.

— Кемерово ты воспринимал как?

— Это очень-очень тяжелая для меня была история.

Во-первых, просто пи з дец. Во-вторых, это не произвольный пи з дец, а закономерный итог раздолбайства, коррупции и наплевательского отношения. В-третьих, это дети. Когда у тебя есть свой ребёнок, намного острее это воспринимаешь.

Если вспоминать ситуацию, когда я последний раз плакал, это тоже надо вспомнить. Не могу сказать, что плакал-плакал, но на грани был.

Команда тоже супертяжело это пережила. Главный редактор — Таня Симакова, у которой тоже маленький ребёнок эту ситуацию очень тяжело воспринимала. Она говорила: «Всё, я больше не могу работать». Я ей в ответ: «Это твоя работа, твоя профессия, ты главный редактор, ты должна это делать. Потом можешь пойти и поплакать, а сейчас мы работаем, сорян».

Это полная жесть, конечно.

— О чём ты мечтаешь?

— Проблема в том, что последние несколько лет у меня нет мечты, а есть желания.

— В чём разница?

— Мечта — что-то абстрактное, недостижимое. Что-то, что ты представляешь в голове, но не будешь прикладывать усилий для реализации. Она либо сама случится, либо ты не веришь в то, что она вообще может случиться. Желание — когда есть какая-то вещь, которую ты хочешь, и пытаешься придумать, как её получить.

«Я мечтаю управлять самолётом» — в прекрасной параллельной вселенной будущего я бы управлял самолётом. «Я хочу управлять самолётом» — я думаю, как мне найти время и деньги, чтобы получить лицензию.

Мне кажется, что круто иметь мечту, но у меня в последнее время она пропала. Получайте то, что любите, иначе будете любить то, что получаете.

— Тони Роббинс?

— Нет, какой-то тупой демотиватор.

Все ржут по поводу Тони Роббинса, но мне кажется, что если бы каждое утро большинство людей читали десять его простых до тупости мыслей на зеркале в ванной, а потом бы действовали в соответствии с ними, то мир был бы намного лучше.

Проблема в том, что большинство людей живёт не приходя в сознание.

— А ты?

— Я постоянно стараюсь думать о том, что делаю, зачем делаю, нравится ли мне это делать.

Вообще, надо стараться всё время тормозить. Стандартная ситуация: «Потеряв цель, мы утроили усилия». Надо не загоняться, а остановиться и подумать, куда нам вообще надо и что теперь делать.

— Как бы ты хотел умереть?

— Хотелось бы вообще не умирать.

Мне кажется, мир настолько большой, что одной жизни недостаточно. Первые пятнадцать лет ты не можешь делать ничего, потому что у тебя нет ресурсов и опыта. Потом у тебя есть, где-то сорок лет активной жизни. Мне кажется, сорок — мало, чтобы исследовать максимум того, что ты можешь посмотреть на планете, плюс ещё на Марс можно слетать. Недостаточно времени.

В принципе всё время не умирать — скучно, но вместо сорока лет активной жизни иметь восемьдесят, было бы круто.