Константин Бенюмов

— Вчера и сегодня.

На самом деле, чем больше проходит времени в Риге, тем это труднее. Одна из главных вещей, которая меня держала в Москве — у меня была группа. Она составляла довольно большую часть моей жизни. Я даже до конца не представлял себе, насколько большую.

Мы пытались что-то делать дистанционно, но это довольно сложно. Как-то не получилось. Пытался искать какие-то группы здесь… Так и не нашёл ничего такого, что бы мне нравилось.

Последнюю неделю играю постоянно, как раньше, но до этого недели три-четыре мог не брать гитару в руки. Мне нужно было вспомнить, что что-то не так и совершить осознанное движение, чтобы к этому вернуться.

Тревожно.

— Тревожно, в плане?

— Я привык, что это часть моей жизни, которая за какими-то другими делами немножко исчезает. Если не ловить себя — исчезнет совсем бесследно.

— Ты больше для себя играешь или ты на тусах?

— На тусах я почти не играю. В какой-то момент я понял, что те песни, которые хочу играть, никто не хочет слушать. А настроение играть хиты у меня есть не всегда.

У многих друзей с этим проще. Но, по-прежнему, если кто-то приходит домой, можно что-нибудь вполне поиграть. Я играю для себя, но практически ничего здесь, в Риге, не пишу и не сочиняю, просто играю.

Самое лучшее, что по-прежнему случается — это если ты послушал песню, которая доставляет тебе удовольствие. Ты понимаешь, что ты не просто должен напевать её в голове, а надо прийти, сесть и сыграть её.

Раньше я так жил каждый день, а сейчас уже не каждый день. Мы все взрослеем.

К тридцати четырём годам можно вырасти уже из школьного ансамбля, наверное.

— А ты думаешь, это вопрос взросления?

— Я не знаю.

Я думаю о том, можно ли считать это детским увлечением, которое постепенно выросло во что-то другое. Это — вопрос открытый. Ответа сейчас у меня нет.

— Расскажи про последнюю книгу, которая на тебя повлияла.

— Вопрос хороший. Даже боялся, что ты мне его задашь, потому что ты задавал его всем.

Это история семьи, которая живёт обычной жизнью. У них есть проблемы, со временем их всё больше и больше и больше, и вот они доходят до точки, когда каждый не готов эти проблемы решать. Тогда происходит кризис, и выясняется, что каждый из них уже не готов ни на какие усилия. Параллельно разворачивается история взаимоотношений поколений, которые для любой семьи характерны. Но там речь о еврейской семье, поэтому ты тоже на себя это примеряешь. Это тоже любопытно. Вопросы смерти, вопросы самоубийства.

Не к тому, что я об этом часто думаю, но, на самом деле, о смерти начинаешь думать чаще после тридцати. Не о своей, а о том, что она немножко более реальная, чем тебе казалось раньше.

Третий важный мотив — что такое еврей, что такое израильтянин. Если Израиль ввяжется в глобальную войну, будут ли евреи по миру себя ассоциировать с теми израильтянами? Видимо, нет.

— Первые две книги, о которых ты говорил, чем они запомнились?

— « Hi-Fi » — это совсем юношеская книга про мужчину, довольно бестолкового, который всю свою жизнь связывает с музыкой. Он даже не её связывает с музыкой, он её строит, показывает и организует внутри своей головы через поп-музыку.

У него есть пластинки. О каждой из которых он знает, когда её купил и о чём он думал, когда покупал. Каждой своей новой барышне он составляет сборники… Там довольно прямолинейное повествование, ничего необычного в этой истории нет, но она очень трогательная, особенно про взаимоотношения человека с музыкой.

Я там прочитал фразу, что ни один человек популярную музыку не может по-настоящему оценить, пока он не влюблён. Как только он влюбляется, все эти песни становятся про него или, если не про него, то хотя бы понятно про что. Это мне показалось довольно точным.

В 7 классе я, наверное, в первый раз по-настоящему влюбился. Слушал тогда группу Beatles и всё было про меня.

« Жизнь и Судьба » Гроссмана — одна из лучших книг про войну, которая написана на русском языке. Написана с правильной подачей: про то, что бесчеловечность везде одинаковая, не важно, в каком концлагере ты оказался: в ГУЛАГе или в нацистском.

Это тоже довольно простая идея, но больших романов на русском языке про это не так много. Поэтому до сих пор его вспоминаю и советую всем. Когда происходит какая-то херня вокруг, я думаю: «Блин, ребят, ну почитайте, ну что вы». Была бы моя воля, всем бы советовал.

— Ты думал, как бы ты себя вёл в концлагере?

— Нет.

Я думаю, что ничего хорошего из меня в плохой ситуации не вышло бы.

Понимаешь, ни один человек не может предсказать заранее, как он себя поведёт, если попадёт в действительно тяжёлые условия. Я могу только надеяться, что поведу себя по-людски, но совершенно не могу этого гарантировать, к сожалению. Будем надеяться, что ни с кем из нас никогда ничего такого не приключится.

— Ты говоришь, что в тебе есть некая часть еврейской идентичности…

— Это не значит ровным счётом ничего серьёзного. Это вещи, которым я не придаю большого значения, но при этом отмечаю. Трудно сформулировать, просто какая-то культурная связь, которую, скорее всего, ощущаю только я.

Не думаю, что это объективная вещь, что другие люди, которые родились в других еврейских семьях, ощущают её так же. Эта связь никогда не подталкивала меня к серьёзному изучению ни еврейской истории, ни культуры, ни иудаизма. Это то, как я себе объясняю некоторые вещи вокруг себя, не более того.

Я просто родился в еврейской семье. В советской еврейской семье, которая не имеет никакого отношения ни к еврейству, ни, опять же, к культуре. Ни к чему.

— А откуда тогда?

— Мне кажется, что… Тебе правда интересно?

— Да.

— Если анализировать логически, то те еврейские семьи, для которых религия перестала играть важную часть жизни, видоизменяются или растворяются в обществе, в котором живут.

В Советском Союзе было не так, несмотря на то, что очень многие от религии отошли. Всё равно им очень много напоминали, что они не свои. Видимо поэтому, на противопоставлении, могло остаться ощущение идентичности. За пределами нашей страны, мне кажется, оно не должно существовать в таком виде.

Люди, которые рождаются в американских еврейских семьях — у них всё совершенно по-другому. С другой стороны, в американских семьях религия тоже осталась. В советских, российских — практически нет.

Короче, совершенно эфемерное, совершенно субъективное, совершенно фейковое ощущение. Мне просто так проще объяснять что-то про себя и что-то про то, как я воспринимаю аспекты реальности. Ощущение принадлежности к какой-то общности, о которой я мало что знаю. Эта общность — как её можно определить? Я же не сортирую своих друзей: кто еврей, кто не еврей.

— Что для тебя самое сложное в работе?

— Работа.

— Поконкретнее.

— Это работа… Во многом — работа мечты, потому что можно путешествовать. Понимаю, что это звучит довольно банально, но это правда круто. Я это ужасно люблю.

Я не очень люблю разговаривать с людьми, но я люблю разговаривать с людьми, которые готовы мне что-то рассказать.

Я вряд ли смог работать, если бы мне нужно было выхватывать людей на улице или добиваться безнадежных комментариев от официальных лиц. Но если есть история и можно найти людей, которые готовы часть истории рассказать от себя и про себя — это потрясающе интересно. Можно слушать, сопоставлять, выстраивать картину.

Знаешь, я вообще-то интроверт. Но люди — довольно интересные создания и разговоры с людьми — самый простой способ познавать мир. Это гораздо проще, чем читать миллиарды страниц.

Каждый раз, когда возвращаюсь из поездки — это километры диктофонных записей. Далеко не всё потом попадает в репортажи, но всё где-то оседает. Это помогает мне избегать совсем уж упрощений. У меня есть задача привезти историю, которая будет достаточно правдоподобной. Мне это трудно оценить самому, но моему читателю оценить ещё труднее. Он мне доверяет. Доверяет, что я не буду ничего замалчивать специально.

Чтобы этого достичь, нужно набрать серьёзный массив информации. Если успеваешь почитать книжки — лучше всего. Потому что, опять же, разговор — самое простое. Нужно что-то надстраивать сверху. Получается не всегда, если не выходит почитать книжек, значит — разговоры. Чем больше у тебя разных вариантов, тем лучше. Но, без разговоров точно не получится ничего.

— У тебя есть статья, за которую тебе стыдно?

— Прямо совсем стыдно — наверное, нет. Всё-таки у меня есть люди, которым я доверяю, например, редакторы, которые мне скажут, что что-то не так. Пожалуй, я не буду настаивать.

Я никогда не буду настаивать на том, чтобы публиковать что-то плохое, просто чтобы это опубликовать.

— Ты не будешь настаивать в принципе, если тебе редактор говорит?

— В принципе.

У меня бывают разные истории в работе с редактором, но если мне кажется, что текст не хорош, и если мне редактор говорит, что текст, действительно, не очень хорош, то тут нет другого варианта.

Из того, что подписано моей фамилией, нет ничего такого, за что мне было бы по-настоящему стыдно. К счастью. Я надеюсь, что мои коллеги, друзья и близкие люди, с которыми я всё обсуждаю, не допустят, чтобы такие тексты появились.

— Когда тебе в последний раз было по-настоящему страшно?

— Страх бывает разный.

Если говорить о самом прямолинейном страхе, могу рассказать хорошую историю, которая приключилась со мной и с моим коллегой и другом — Лёшей Пономарёвым. Мы летели с музыкального фестиваля из Барселоны. С ним и с его девушкой — Женей. Вылет был ранний в четыре или пять утра. Лил дождь. Доехали до аэропорта, пристегнулись, заснули, проспали взлёт. Проснулись от того, что самолёт падает и все орут. Тогда мне было действительно страшно.

Как выяснилось, когда я пришёл в себя, ничего страшного не происходило. Была гроза, дождь, мы пролетали через облака и немножко проваливались в воздушные ямы, чуть-чуть сильнее, чем обычно.

Весь самолёт, поскольку рейс был из Барселоны, был забит очень эмоциональными людьми — испанцами, которые кричали, молились, крестились, в общем, очень бурно реагировали. Атмосферу это не разряжало.

Это к вопросу о том, как ты себя ведёшь в экстремальных ситуациях. Мне кажется, что я вёл себя прямо исключительно твёрдо, потому что Лёха спросил: «Костян, что происходит?», а я говорю «Всё нормально, Лёх, просто немножко турбулентность, пристегнись покрепче, и всё будет окей». Но Лёха мне потом рассказывал, что я был бледный как смерть и такой: «Нет, нет, ничего, Лёшечка, всё в порядке».

Облажаться тоже страшно бывает.

Мне страшно каждый раз, когда я публикую текст.

Как бы хорошо я ни работал — страх облажаться не уходит. Если уйдёт, то будет плохо.

— Что для тебя облажаться с текстом?

— Что-то наляпать, кого-то не доспросить, выпустить историю, которая не будет отражать действительность даже в том приближении, в котором она может её отражать в рамках журналистской работы.

Сейчас ты должен сказать: «А вот этот твой текст, разве он хороший? Вот здесь, это же очевидно совершенно. Ты даже не попытался взять комментарий!». Нет, я всегда пытаюсь, конечно.

— А ты вообще гордишься своими текстами?

— Нет, и это ни ложная скромность, ни лукавство, ничего. Некоторые тексты я считаю хорошими.

Я не знаю, а как можно гордиться, что такое гордиться? Я, безусловно, получаю колоссальное удовлетворение от того, что написал что-то небестолковое, возможно даже отчасти ценное. Если меня хвалят — мне приятно.

Я, по-моему, ни один свой текст не отправил в Facebook, за всю свою карьеру — ни разу. Мне кажется, что это странно. Я могу отправить близким или людям, которым, как мне кажется, интересна эта тема, ссылку в личку. Это я делаю, а писать: «Вот я написал такое…» — не знаю. Зачем? Кто надо — прочтёт.

— Ссылку на интервью выложишь?

— Посмотрим, если оно мне не понравится — то нет. Я обязан по контракту её выложить?

— Нет.

— Нет? Хорошо.

— Какие вещи в себе ты больше всего не любишь?

— Тут, как говорится, с чего начинать… Я мало что в себе люблю. Меньше всего я в себе люблю, наверное… Не знаю, как точно сформулировать.

Значит так, для начала, если я говорю, что много что в себе не люблю, это не означает, что я действительно ничего в себе не люблю. Нет. Я, одновременно, много чего в себе люблю.

Меня почти всё в себе устраивает. Но при этом постоянно есть вещи, которые можно доработать. Хотя меня всё устраивает.

— Например?

— Например? Не знаю, никогда не пытался понять, в чём первопричина каких-то вещей.

У меня есть проблема эмоциональной невовлечённости. Это относится и к личным отношениям. Мне трудно не рационализировать. Трудно спокойно чувствовать вещи и понимать, что эти чувства мне приносят.

Если я, например, когда-нибудь, решусь взяться за свою жизнь и пойти проработать какие-то вещи со специалистом, вот с этого, наверное, и начну.

К счастью вокруг меня есть люди, которые умеют это преодолевать. У меня есть жена, хотя, наверное, ей нелегко со мной жить, но, к счастью, она есть. Ещё у меня есть очень близкие друзья.

В целом, мои отношения с миром — очень рациональные.

— Когда ты в последний раз плакал?

— Скорее всего, это было в кино, на каком-то совершенно бестолковом фильме. На «Ла-Ла Ленде» просто рыдал, чего уж там. Он почти никому не понравился из моих друзей, но я просто ревел.

— Чего тебе не хватает в жизни?

— Умения ощущать долгосрочное удовлетворение. Надеюсь, что я не один такой. Было бы грустно.

У меня вот этот самый синдром fear of missing out. Не уверен, что это правильный диагноз и, в общем, мало что знаю про эту историю, но мне кажется, что моя жизнь устроена не так, как она должна быть устроена. Несмотря на то, что мне всего хватает.

У меня всё, с формальной точки зрения, не просто хорошо, а идеально. При этом часто возникает ощущение, что жизнь устроена не так, как мне бы хотелось. Это ощущение капризное, я его в себе очень не люблю.

— А как тебе хотелось бы?

— Мне хотелось бы спокойнее относиться к жизни, уметь понимать её и наслаждаться ею. Лучше, чем умею сейчас.

— Что тебе мешает?

— Мне мешает… Трудно сказать. Наверное, ощущение, что когда всё хорошо, всё всё равно не так. Проще не могу.

— Какой главный кайф в том, чтобы быть Бенюмовым?

— Во-первых — жена и дочь. Это просто главное, что есть.

Во-вторых, работа, без которой я себя не представляю. Как бы и что бы я там не говорил и не кривлялся.

В-третьих, какие-то вещи помимо семьи и работы. Это может быть всё, что угодно. Мне кажется, что здесь не должно быть никакого снобизма, что компьютерные игры хуже книг — нет. Наверное, это разные участки мозга задействуются, и, наверное, они приносят тебе разное удовольствие. Короче, если у тебя хватает времени сочетать компьютерные игры и книги, то это лучше всего. Но если нет — никаких проблем. Лишь бы тебе всё нравилось и другие люди от этого не страдали.

— Какие у тебя принципы воспитания дочери?

— К сожалению, дочь от первого брака, поэтому мы редко видимся. Ей сейчас шестнадцать лет.

Главный принцип — не воспитывать сверх меры.

Мне гораздо важнее, чтобы у нас был личный контакт, который довольно трудно поддерживать, потому что мы сейчас живём в разных городах, а ребёнок — подросток.

На самом деле, в том, что у нас хорошие отношения — гораздо больше её заслуги, чем моей, потому что мы живём порознь уже очень-очень давно. Даже большую часть моей жизни мы живём порознь. А её жизни — так уж вообще.

Для меня безумно важно, что она некоторые вещи мне рассказывает, в чём-то советуется. Это, наверное, самое классное ощущение, которое мне доводилось испытывать в жизни.

Мы живём раздельно, поэтому каждый раз, когда я что-то своё в ней узнаю — это просто «Ух!». Мы переписываемся в ВКонтакте, вешаем друг другу песни на стену. Она говорит: «Папа, мне вот такая мелодия привязалась, сейчас я её тебе в голосовом сообщении напою, а ты мне скажи, что это за группа». Я говорю: «Да, конечно, давай». Это — главный кайф.

— Тяжело жить на расстоянии?

— Ужасно тяжело.

Мне было легче уезжать, потому что к тому моменту мы довольно давно уже жили разными семьями. Но всё равно было тяжело. Нужно было ей объяснить, что я не от неё уезжаю, а просто такая ситуация с работой.

Мы стараемся, чтобы она приезжала сюда, хотя это не очень часто происходит. Я более или менее стараюсь почаще ездить в Москву. Ещё мы видимся через FaceTime, в ВКонтакте, но, конечно, это не то.

Когда мы уезжали в Ригу, вопрос, который я перед собой ставил — готов ли я прямо сейчас на некоторое время отсюда уехать. Ответ был — однозначно, да.

Если бы меня спросили, готов ли я прямо сейчас уехать и четыре года жить в Латвии, я бы, наверное, задумался.

Но я прожил здесь четыре года и совершенно не жалею, потому, что ехал из-за работы, а не для смены обстановки.

Хотя, в четырнадцатом году мне ужасно хотелось уехать. Это был очень важный для меня мотив. Мне кажется, что тогдашняя истерия немножко поулеглась. Наверное, сейчас уже нет ни у кого желания свалить завтра, во что бы то ни стало и куда угодно.

К счастью, поскольку я — человек рациональный, понимал, что не могу свалить куда угодно. Я не мог поступить в аспирантуру в Америке — на аспирантскую зарплату невозможно ни в Москву приехать, ничего. Придётся четыре года там сидеть.

В этом смысле возможность с этой латвийской историей — было прямо очень хорошо. Я надеюсь, что мы все получили от неё всё, что хотели в плане смены обстановки и в плане профессиональной реализации.

Один из минусов заключается в том, что мне тяжело планировать.

Мой горизонт планирования — до года.

Я не знаю, где буду, не знаю, где будет дочь, потому что она может куда-то поступить или её мама может отправить её учиться за границу… Всё что угодно может произойти. Поэтому пока так, а потом и старость наступит.

— Есть ощущение одиночества в Риге?

— Нет, у меня нет никакого ощущения одиночества, потому что я уехал сюда с женой. Мы каждый день проводим вместе. Мы рядом работаем, поэтому ходим вместе на обед. Мы всегда вместе ездим в отпуск. Максимум на три дня Оля может уехать куда-то, а я могу остаться в Риге.

Если, например, у меня длинная командировка, которая упирается в выходные, то я могу попытаться найти второе жильё, на подольше, попросить обратный билет на попозже, Оля ко мне приезжает в командировку на эти выходные, это совершенно отлично. Поэтому — нет, одиночества нет.

У меня сложные, как у всех, отношения с Ригой, потому что Рига для меня стала символом драматического сужения общественного пространства, но всё личное, практически, что мне было важно, я смог с собой забрать.

Моё время, которое Москва как гигантский город за меня структурировала, оказалось целиком в моих руках. У меня нет больше бесплатного часа в метро в одну и другую сторону, когда я могу читать, слушать плеер или подкасты. Мне нужно каждый день находить для этого время. Хотя с одной стороны, кажется, у меня времени дофигища (хотя это не так), но оно, если его ничем не заполнять, просто исчезает.

Мне нужно привыкать к тому, что ближайшая точка, в которой ты можешь оказаться, выйдя с работы — это дом.

Оказаться где-то ещё — это всегда не по пути. Поэтому нужно было заставлять себя в какой-то момент даже в бар пойти.

Первое, что ты ощущаешь, попадая в небольшой город после Москвы: «Господи, как классно, нет никакого метро, никаких пробок», хотя пробки здесь есть — один день в неделю на мосту, который ведёт в аэропорт. Ты думаешь: «Ну всё, сейчас начнётся настоящая жизнь», а на самом деле — нет. Ты понимаешь, что ты привык, тебе тяжело, тебя ломает без этого ритма, с одной стороны. С другой стороны, ты действительно не умеешь своё время структурировать.

Конечно, много недовольства. Первые года полтора казалось, что в Риге всё очень хорошо, хотя жене так не казалось, а потом волнами пошло. По Москве иногда начинаешь скучать. По друзьям я даже не говорю, понятно.

— Дочку не хочешь забрать сюда?

— Не знаю, я бы, наверное, хотел. Но не уверен, что хотел бы перевозить её из московской школы в латвийскую русскоязычную школу. Это целый ворох проблем, но, конечно, хотел бы, чтобы она жила со мной.

Если начинать об этом всерьёз думать, то не уверен, что так будет лучше. Её мама довольно родной для неё человек, и всё это не так просто.

К счастью, она взрослеет. Чем дальше, тем скорее сможет просто сама ко мне приезжать, в любой момент, когда ей этого будет хотеться. Надеюсь, что так будет.

— Как бы ты хотел умереть?

— Спокойно, незаметно, вовремя.