Таня Фельгенгауэр

Татьяна Фельгенгауэр

— Давай начнём с минутки промо. Расскажи мне про подкаст с Катей Гордеевой, который недавно вы запустили.

— Подкаст — Катина идея. Она сказала: «Давай, мы с тобой сядем и будем говорить про девочку». Ни у неё, ни у меня нет таких форматов. Катя, обычно, делает интервью, либо пишет книги, либо снимает фильмы, такие, на разрыв аорты. А у меня всё больше по политике.

Катя предложила нестандартную для нас обеих тематику, и мне показалось, что это довольно забавно получится. Пока что подкаст у нас в формате «встретились Катя с Таней и поболтали», но потом, думаю, у нас могут появляться и гости и, может быть, даже эксперты.

Я очень, конечно, переживаю за распространение выпусков, потому что ни я, ни Катя толком не знаем, как этим надо заниматься. Мы в своих соцсетях, конечно, что-то написали, дали какие-то ссылки. Нам сразу же прилетели единицы в iTunes…

Второй эпизод будет про алкоголь. Возлагаю на него огромные надежды.

Мы начали записывать подкаст довольно давно, основную часть сделали летом. Решили, что запишем какое-то количество эпизодов, потом будем их выпускать сезоном. Катя же живёт не в Москве, поэтому мы завязаны на то, когда она может со мной встретиться и дойти до студии.

Мы встречаемся, пару выпусков записываем и ждём, когда Катя опять в Москве.

Сейчас у нас в запасе семь эпизодов, я планирую их раз в две недели выпускать. Как раз до Нового года хватит. Глядишь, может спонсоры подтянутся, потому что пока подкаст исключительно для души. Денег мы за него никаких не получаем. Очень благодарны, что Bookmate — они помогают нам с продакшном, и мы, хотя бы, не платим за студию, за работу монтажёра и звукорежиссёра. Но в целом, подкаст пока штука не для денег, а для удовольствия.

Хотелось бы, потом его как-то монетизировать, но, если честно, вообще не знаю, как можно монетизировать подкаст. Мне кажется, никто не знает. Я поспрашивала у своих приятелей-подкастеров: «Ребята, где там деньги?». Они такие: «Ну, в общем, нигде». Классно, хорошо. Продолжаем писать подкасты.

— А тебе этот подкаст нужен, чтобы что?

— Мне этот подкаст нужен, чтобы разнообразить темы, на которые я говорю в микрофон.

Во-первых, мне нравятся режимы, которые связаны с интертейнментом. Вот наше утреннее шоу с Сашей Плющевым — это инфотейнмент. А мне ужасно не хватает интертейнмента. Посмеяться над собой, над другими, всех пооскорблять, задеть, всех обидеть и радостно разойтись в разные стороны.

Я люблю, чтобы было эге-гей, весело.

Когда у тебя выбор: рассказать про очередной полицейский беспредел или похохмить с подружкой — понятно, что эфирное время будешь тратить на то, чтобы рассказать о беспределе, потому что это важно, потому что никто больше не расскажет, потому что у тебя площадка, которую разумнее использовать так.

Мне не хватает отдохновения и переключения.

Постоянно находиться внутри концентрированного ада тяжело, хочется сбежать иногда, переключиться. Подкаст с Катей — изумительный и очень эффективный способ переключиться.

Так же, как и программа на Дожде с подростками. Я её обожаю, и обожаю во многом потому, что она для меня — глоток свежего воздуха. Приходят умные, открытые, думающие ребята, очень неожиданные в своих суждениях. Я прям кайф получаю от того, что у меня есть возможность с ними как-то поговорить.

Возвращаясь к подкасту — пробовать себя реализовать в других форматах очень важно. Важно чему-то учиться и пробовать новое, иначе ты консервируешься в одном амплуа до конца жизни.

— Подкаст — больше переключение или побег?

— Если бы мне нужно было сбежать от чего-то тяжёлого и плохого, я бы не ходила в суды, не согласилась бы вести митинг в защиту политических заключённых. Мне не нужно сбегать от этого, но мне нужно иметь возможность переключиться.

Побег — когда ты бросаешь абсолютно всё и говоришь: «Нет, ребята. Я этим заниматься не буду. Я закрываю уши, глаза, не говорю и делаю вид, что ничего вокруг меня не происходит». Мне не нужен побег.

Мне важно видеть, что происходит, и важно говорить об этом.

— Осуждаешь ли ты тех, кто совершил побег?

— Нет.

Я могу попытаться проанализировать, почему человек делает то или иное. Если он принял решение — окей, это его решение.

Cудить и осуждать — вообще не моё.

Все накинулись на Айдара Губайдулина — «Как он посмел уехать?!». Ребят, давайте вы будете Айдаром Губайдулиным, пройдёте через то, через что прошёл он, и потом мы с вами поговорим. Тех, кто совершает побег, уходит во внутреннюю эмиграцию — я их не осуждаю.

Я могу осудить человека за то, что он лжёт. Ложь — плохо.

— Уходила ли ты когда-нибудь во внутреннюю эмиграцию?

— У меня была неделя внутренней эмиграции.

Мы поговорили с Алексеем Алексеевичем Венедиктовым, я ему сказала, что хочу оставить только утренний эфир, одну неделю в месяц на «Эхе», и больше ничего не хочу. У меня не было никаких других предложений по работе, у меня не было вообще ничего. Я вообще не понимала, как буду дальше жить, на что буду жить, чем буду заниматься. У меня были какие-то смутные планы, что могу делать то-то, то-то и то-то, но насколько реально было всё это воплотить в жизнь — не имела ни малейшего представления.

Я на неделю уехала в Петербург и занималась чем угодно, но только не новостями, не размышлениями о том, что и как будет дальше. Я встречалась с друзьями, ходила в театры, гуляла по барам, гуляла одна, гуляла вдвоём с подругой. Это был недельный побег, который мне в тот момент был остро необходим.

Не могу сказать, помог он мне или нет, смогла я для себя что-то сформулировать или нет, но какое-то острое чувство свободы было, и это очень классное чувство. Его, мне кажется, должен хоть раз в жизни испытать каждый, потому что свобода помогает ценить собственную жизнь.

Главное, зачем я живу — чтобы чувствовать себя свободной.

Я довольно часто возвращаюсь мысленно к той неделе. Это было очень классно. Но не могу сказать, что хотела бы это повторять регулярно. Это что-то из суперсредств, которые хороши редко или крайне редко. После подобного идёт слишком мощный адреналиновый откат и чувство опустошения.

Не злоупотребляйте безграничной свободой.

— Что ещё ты поняла за ту неделю?

— Я особо не занималась рефлексией. Не было такого, что я сижу и размышляю о том, как дальше сложится моя жизнь. У меня была неделя, посвящённая ежеминутному получению удовольствия.

Не все люди умеют получать удовольствие. Мне кажется, это очень серьёзная проблема.

— Как правильно получить удовольствие от собственной жизни?

— Это очень хороший вопрос.

Мне кажется, здесь нет универсального ответа. Важно прислушиваться к себе, важно сосредоточиться на моменте, перестать думать с тревогой о том, что случится завтра. Тревога — очень плохой спутник удовольствия, и вообще положительных эмоций.

Нужно уметь формулировать, чего ты хочешь.

После того, как ты чётко сказал себе, чего ты хочешь (в мелочах или глобально), тебе гораздо легче этого добиться. Вообще, умение формулировать желания и цели — очень классная вещь. Как только ты чётко для себя сформулировал, считай, что сделал уверенный шаг к тому, чтобы всё получилось.

Нужно уметь тратить на самого себя время, деньги, силы, потому что часто бывает так, что человеку стыдно позаботиться о себе самом. Он испытывает чувство вины за то, что он это время, эти деньги или ещё что-то потратит на себя, а не на близких, или нуждающихся, или «так как положено», как от него ждут. Боязнь не оправдать ожидания очень сильно ограничивает и блокирует возможность получать радость от собственной жизни.

Во всём нужно искать баланс.

Не могу сказать, что я каждый день только развлекаюсь, ничего не делаю, веселюсь, «стрекоза, лето красное пропела». Но я прекрасно понимаю, что если не буду часть своего времени тратить на себя и на то, что мне приятно, ничем хорошим для моего психологического состояния, душевного равновесия и физического здоровья это не закончится. Поиск подобного баланса занимает время.

— А нет риска забить на работу и ничего не делать?

— Есть, конечно.

Я просто очень ответственный человек. В этом плане, наверное, я плохой советчик, потому что я — это я, я могу говорить только о себе. Я очень дисциплинированная, очень ответственная. Я знаю, что у меня есть неделя и я её проведу так, но дальше — рабочие обязательства. Их я, конечно же, сделаю и сделаю хорошо, потому что я так воспитана, потому что для меня это важно. Если что-то делаю, то стараюсь приложить максимум усилий, чтобы всё получилось.

Сейчас мы закончим с тобой разговаривать и я побегу брать интервью. Вообще, я, надо сказать, много сил вложила, чтобы к нему хорошенечко подготовиться. Я первый раз буду брать интервью на английском. Уже себя сто раз ругала, что согласилась, но раз согласилась — должна сделать всё, чтобы интервью получилось хорошим.

Короче, в своём желании радоваться жизни, я на работу не забиваю. Ведь работа — тоже радость. Я очень люблю работу. Особенно теперь, когда у меня осталась исключительно работа, которую я страстно люблю. Возможно в этом секрет: я не забиваю на работу, потому что люблю работать.

— Что ты сама от себя ожидаешь?

— В первую очередь, что я перестану лениться. Это то, с чем я сражаюсь каждый день, каждый час, каждую минуту.

Только чувство ответственности помогает превозмочь лень, которая бывает всепоглощающей.

— Всепоглощающая лень Тани Фельгенгауэр?

— Да, у меня бывает всепоглощающая лень.

Кстати, это логично: люди, которые любят лениться и отдыхать, стараются как можно лучше и быстрее работать, чтобы потом иметь возможность лениться и отдыхать.

Я жду от себя, что я продолжу чему-то учиться. Мне не хватает катастрофически объёма знаний в разных областях. Сейчас главная цель — довести английский до пристойного уровня. Я не учила в школе английский. Потом не смогла его учить в институте, потому что там уже все были слишком продвинутые, а у меня был нулевой уровень.

Сейчас — третий подход к снаряду: два раза в неделю я хожу на уроки. Когда этот курс закончится, уже подумываю, какой выбрать следующий — вероятно, уже пора заниматься с носителем языка.

Катализатором обучения английскому послужило то, что после истории с журналом Time, у меня было очень много запросов на интервью от иностранных корреспондентов, большинство из которых не говорит по-русски. Мы говорили по-английски и я увидела, насколько бедный у меня английский. Много думала «Господи, я же выгляжу полной идиоткой в интервью».

Кто-то справедливо заметит: «Таня, ты и в жизни такая», но я всё же списываю это на то, что у меня просто очень плохой словарный запас английский. Я подумала, что хватит позориться, надо сделать над собой усилие и подтянуть английский… А тут ещё так совпало, что у меня коллега пошла на курсы, очень их нахваливала, и я заинтересовалась. Как-то всё совпало.

Это к вопросу о том, как ты формулируешь свои желания. В тот момент, когда я чётко себе сформулировала, что хочу и какая у меня цель — всё вокруг складывается. Очень важно чётко формулировать.

— Какие у тебя ещё цели?

— Стать властелином Вселенной.

Не знаю. У меня миллион разных…

Есть цели и есть желания. Это разные вещи.

Желание — что-то более гипотетическое, ближе к мечте. Некоторые желания не то, чтобы несбыточные, но, прямо скажем, мало шансов, что всё сбудется, как мне хочется.

Цели — что-то более конкретное, достижимое, и, возможно, я уже в процессе.

Для меня важно, чтобы моё имя котировалось как моё имя.

Понимаешь, я всю свою жизнь провела на радиостанции «Эхо Москвы». Мне бы хотелось, чтобы любой проект в котором я участвую, привлекал внимание просто потому, что там моё имя, а не потому что там «Таня с „Эха“». Это серьёзная цель. Я бы не назвала её из разряда невозможного, но это требует очень серьёзной работы. Поэтому у меня сейчас много разной работы, разной степени завершённости, разной степени успешности.

Я пока не очень понимаю, получается у меня, чтобы имя котировалось, как я хочу, или нет. А главное, я не очень понимаю, как это измерить. Возможно, это вопрос самоощущения. По самоощущению я пока в самом начале. Посмотрим, как пойдёт дальше, потому что в ряде проектов я начала участвовать месяц-два назад, и просто ещё рано судить о чём-то. Хотя, конечно, моя главная площадка, главная аудитория, и во многом главная опора — «Эхо Москвы».

Я хочу понять, чего я стою без «Эха Москвы», без Саши Плющева.

Это важно. Вот выйди на улицу и представь, что у тебя нет ничего. Что ты можешь, что ты знаешь, на что ты способен? Это интересно.

Сейчас буду звучать, как тренер личностного роста, но это — настоящий выход из зоны комфорта. В зоне комфорта классно, уютно и тепло. Рядом Плющев, Венедиктов, который прикроет. А когда из этого выходишь — тут и узнается настоящая цена. Я не призываю всех бросать себе вызов и ломать собственную жизнь. Это тупо. Но мне было любопытно, не жалею.

— А не стрёмно?

— Это пиз 0000 и страшно. Особенно, когда ты понимаешь, в чём ты очутился. А ты не сразу понимаешь.

Сначала думаешь, что выход из зоны комфорта — легко. Я всё смогу, у меня же есть план, как действовать. А потом выясняется, что ни один из планов не сработал, и ты оказываешься вообще никто, ничто и никак. Тут-то понимаешь, что вот она — зона некомфорта. Вот она бездна, в которую ты летишь.

Это страшно.

Это очень круто.

У меня была пара очень тяжёлых месяцев, очень жёстких. Не в плане внешних проявлений, типа мне есть нечего, а в плане самоощущения. Это было неожиданно для меня, но очень рада, что всё это пережила.

У меня был условный план, у меня были договорённости, у меня были предварительные намётки по подработкам и другие проекты.

— Можешь назвать?

— Они не реализовались, поэтому смысла нет.

Ни один не сработал.

Я собственным опытом дошла, за несколько месяцев, до понимания:

если значительная часть твоего времени и заработка зависит от подработок, ты должен быть готов к тому, что реализуется процентов тридцать планов.

Это очень хорошее знание, и было бы классно иметь его с самого начала. Если вы собираетесь сделать то же самое, что и я, — имейте это в виду. Работайте в три раза больше, чтобы получить ожидаемые результаты.

Короче, выход из зоны комфорта — штука полезная, но не рекомендую, слишком всё непредсказуемо. Я прям по грани прошла устойчивости.

— По грани устойчивости?

— В какой-то момент ты думаешь «Блин, всё. Зачем я это сделала? Я в отчаянии, ужасе».

Когда я говорю про грань устойчивости, я имею в виду моральное состояние: готов ли ты продолжать, готов ли ты пытаться идти дальше, или не готов. Я прям по грани прошла, потому что у меня было ощущение, что я готова сдаться. Но я не сдалась. Во многом благодаря моему очень близкому другу Андрею Коняеву. Он очень мне помог и нашёл слова, во многом жесткие, но от них стало полегче.

— Что за слова?

— Он довольно чётко проартикулировал, что никто не обещал, что будет легко.

Нигде не написано, что у меня всё должно получаться.

Это правда, просто тяжело это осознавать, когда ты семнадцать лет живёшь в редакции, где тебя готовы поддержать, где за тебя переживают, где тебе подсказывают что-то, где работает команда, и всё нацелено на то, что эге-гей, мы крутые. Всё-таки на Эхе у меня супер крутой эфир, утренний прайм-тайм — это немного расслабляет, если честно.

Ты думаешь: «Я не то, чтобы звезда, но вообще близко так, на минуточку». А тут ты можешь подойти к зеркалу и сказать: «Таня — ты звезда», но зеркало на тебя посмотрит и скажет: «Да-да, точно… Десять раз ты, Таня, звезда. Иди, попробуй записаться на стендап номер один, звезда ты моя». Когда с этим сталкиваешься — бывает немножечко сложно себя собрать и сказать: «Значит так, я сказала звезда — значит, звезда. Работаем дальше».

Если ты сам себе разрешил немножечко иногда приуныть, то становится проще. Если ты немножечко снизил планку требований к самому себе, то спокойнее переносишь неудачи.

— Ты снизила?

— Я снизила. Разрешила себе, чтобы у меня не получилось. Это не трагедия и не конец мира. Ничего страшного. Бывают неудачи.

— В ближайший год мы услышим о новых проектах?

— Даже не в ближайший год, а, я думаю, месяц, выйдет короткая серия ещё одного подкаста. Не буду пока анонсировать, пока нет разрешения от ребят, которые это делают. Что-то у нас постоянно есть с Bookmate, не очень такое регулярное, но неизменно очень прикольное. Ещё с «Дождём» передача.

Я поняла, что если ты набрал себе проектов — доведи их до конца, потом ищи новые.

Не заваливай себя работой.

Не сможешь выполнить обязательства — будет плохо. Лучше меньше, да лучше. Сейчас в ближайшее время выйдет несколько проектов, а после Нового года посмотрим — что-нибудь ещё придумаем.

— Насколько ты хочешь отделиться от «Эха Москвы»?

— Я не хочу полностью отделяться.

У меня на «Эхо Москвы» сейчас идеальная жизнь.

Я за это бесконечно благодарна Венедиктову — он мне позволил жить в таком режиме. «Эхо Москвы» — радиостанция, которая меня вырастила, сформировала, всему научила, где у меня утренний прайм и, раз в неделю, «Особое мнение» — вечерний прайм. Поэтому, какое отделение? Надо быть идиотом, чтобы отказываться от такой площадки.

Насчёт сепарации — я не заместитель главного редактора, я не работаю в службе новостей. У меня появилось гораздо больше времени, чтобы чему-то учиться и что-то пробовать. Я бы сказала, что это не сепарация, а, знаешь, как дети вырастают и начинают жить отдельно, но не перестают же с родителями общаться.

Странно проводить такие аналогии, наверное, но смысл такой — я выросла максимально, насколько могла, и дальше мне хочется иметь некое пространство для манёвра. Мой главный редактор это понял и мне это пространство дал. Это не сепарация, а некое развитие наших рабочих отношений.

— Ты сказала, что кто-то назовёт тебя идиоткой, и это будет справедливо. Это для красного словца, или ты правда так считаешь?

— Слушай, зайди в мой Twitter и посмотри mentions к любой моей записи. Там найдётся бесконечное количество людей, которые назовут меня дурой и безмозглой идиоткой. Точно так же, как в комментариях на Эхо Москвы, в YouTube канале нашем.

Но я не считаю себя идиоткой, совершенно точно. (Там можно где-нибудь поставить в скобках написать «иронично улыбается» или «сарказм»).

— Насколько ты тщеславна?

— Думаю, если бы я не была тщеславна, то не пыталась бы себя реализовать в новых вещах.

Мне очень интересно что-то пробовать и добиваться.

Мне нравится вести передачи. Мне нравится эфир. Мне нравится читать лекции, вести семинары. Мне нравится аудитория. Мне нравится публика. Для меня даже стендап — во многом такой способ побыть на сцене. Не то, чтобы могу быть великим комиком. Стендап для меня — закономерное развитие разговорного жанра, способ быть на сцене и видеть публику. Я думаю, что любовь к публике говорит о моём тщеславии.

Не лучшее качество, но, в принципе, наверно, и не ужасное, потому что я себя трезво оцениваю.

— Как?

— Смотря в каком формате.

В вопросе ведения утреннего шоу, я трезво оцениваю себя, как супер крутого ведущего.

В вопросе интервью, я себя трезво оцениваю, как человека, у которого бывают очень крутые интервью, бывают очень удачные беседы. Я — неровный интервьюер.

Как стендапер, я себя трезво оцениваю, — безнадёжный новичок, который никак не может найти свой образ.

Как организатор любого процесса, я себя довольно трезво оцениваю, как хорошего организатора. Я видела это, когда работала шефом новостей, и надо было организовывать весь этот новостной процесс, когда организовывала мероприятия для детского хосписа… Много всякого приходилось организовывать в жизни.

В телеке у меня далеко не сразу получилось. Ушло, наверное, выпусков пять, чтобы найти свой образ, понять, как работать с камерой, найти интонацию, чтобы разговаривать с ребятами. Сейчас чувствую себя гораздо свободнее. Вначале было прям очень тяжело. Сейчас, кажется, лучше. Есть к чему стремиться, но заметно лучше.

Та же история с подкастами. Привычка жить в формате прямого эфира несколько ограничивает, потому что ты постоянно забываешь о магии монтажа, и из-за этого делаешь довольно дурацкие ошибки. Потом, когда ты расслабишься, и знаешь уже, что ничего, это не прямой эфир, мы отмонтируем — всё идёт гораздо проще.

Сейчас попробую себя в текстовом интервью. Это наводит на меня панику. Текст — то, чего я не умею совсем. У меня вообще не получается. Я не знаю, как работать с текстом, и я понимаю, что зря соглашаюсь, и что мне нужна сначала теоретическая база по литературной редактуре и прочему. Даю торжественное обещание, что этим займусь, потому что это очень серьёзный пробел в моих знаниях.

Это простительно для радиоведущего, но если уж я взялась за вещи, которые связаны не с радио, — надо себя подтянуть.

— А почему ты соглашаешься, если впадаешь в панику?

— Обычно предлагают очень интересных спикеров.

Думаешь: «не могу отказаться от возможности с ним поговорить». А потом звонишь всем друзьям и спрашиваешь: «Слушай, а вот восемь тысяч знаков — сколько минут?», или там «А вот литературная редактура — это как?», «А вот я могу слова местами поменять или нет?». Это для меня абсолютно невероятная вещь, потому что мы работаем в прямом эфире. Всё, что ты сказал, — ты сказал. Более того, у тебя разговорная речь, которая при переложении на письмо, превращается в чёртову бессмыслицу.

Короче, я каждый раз соглашаюсь и каждый раз себя ужасно ругаю. Сейчас у меня как раз будет такое интервью, и я в ужасе, что с ним будет дальше.

— Ты сказала ещё в начале, что «никто, кроме меня не расскажет про это».

— Я условно.

Никто, кроме очень небольшого числа СМИ. Понятно, что об этом расскажет Эхо Москвы, Медуза, Медиазона, телеканал Дождь, Новая газета, CurrentTime, Русская служба BBC, DW… Но ни один из них не является федеральным каналом.

Я так понимаю журналистику: информирование об общественно важных событиях.

Это моя профессия, это моя работа.

Потом, в прекрасной России будущего, когда пройдут реформы МВД, СК, Прокуратуры, судебной системы и ФСИН, потом, конечно, мы будем устраивать прекрасные развлекательные шоу с Плющевым. Я исполню мечту всей жизни и пойду работать на телевидение на кулинарное шоу (в скобках добавь, что я шучу про кулинарное шоу). Пока этого не произошло — мы говорим про полицейский произвол, пытки и фабрикацию уголовных дел.

— Ты веришь, что прекрасная Россия будущего наступит при твоей жизни?

— Я вообще довольно молодая.

С другой стороны, знаю, что могу внезапно перестать быть живой, поэтому сложно ответить.

Чёрт его знает, кто ещё войдёт в нашу редакцию.

Но нет, конечно, я верю, что что-то изменится при моей жизни. Мне 34 года. Это, не мало, но и не очень много. Во всяком случае, надеюсь, многих пережить.

— Расскажи про опыт стендапа.

— В первый раз я попала случайно на открытый микрофон в Петербурге, в ту самую неделю, когда у меня был побег и внутренняя эмиграция. Так случилось, что к тому моменту я уже написала какое-то количество разных текстов, хотя не имела ни малейшего представления о том, как это писать и что это должно быть. Вообще для меня было откровением, что комики свои тексты заранее пишут.

— Ты писала тексты именно для стендапа?

— Да, я очень давно о этом думаю. Задолго до появления сериала «Удивительная Миссис Мейзел», предвосхищая все вопросы.

В разговоре с подругой как-то упомянула стендап, и она сказала: «Слушай, послезавтра будет у Данилы Поперечного открытый микрофон. Может, выступишь?». Я говорю: «Ой, нет, выступить, нет… Но давай сходим, я хоть посмотрю, как это происходит».

Я написала Коняеву: «Прикинь, здесь открытый микрофон. Я, конечно, выступать не буду, но хочу посмотреть». Он мне написал: «Ну и дура, что не будешь выступать». Я села, подумала. Действительно, дура. Спросила, можно ли выступить и выступила на открытом микрофоне.

Это был, конечно, провал. Хотя надо сказать, к чести Данилы, он дал мне выступить практически полностью. Семь с половиной минут — это очень много. На открытом микрофоне дают три, и одну, если никто не смеётся. Могут вообще сразу со сцены погнать.

Меня моя подруга снимала, потому что комикам разрешают записывать их выступления, а аудитории нельзя. У меня на той записи видно постоянно удивлённое выражение лица. Оно у меня такое, потому что аудитория смеялась вообще не в тех местах, на которые я рассчитывала.

Просто надо понимать, кто приходит на открытый микрофон к Дане Поперечному — очень молодые люди. Мои шутки были явно не на их жизненный опыт. Тем не менее, я бесконечно благодарна Дане, что он меня тогда выпустил и не прервал, потому что я уходила с каким-то невероятным чувством «Да, я это сделала! Да, я смогла!». Потом, когда пересмотрела — подумала: «Господи, какой ужас». Но, слава Богу, сделала это на следующий день, чувство эйфории со мной продержалось. Я поняла, что всё сделала неправильно: надо сокращать тесты, надо выбрасывать это, это, это…

Потом я начала наводить справки про московские открытые микрофоны. Я всё лето ходила по открытым микрофонам. С ними есть одна смешная вещь… Ну, как смешная — довольно унизительная.

Жизнь в стендапе — одно сплошное унижение, если ты начинающий комик, и при этом ещё и не очень талантливый. Как я.

Тебе надо сражаться. Система такая. Либо ты успел записаться в стендап номер один, к Гарику Оганисяну — это чудо, потому что появляется запись, и дальше первые одиннадцать комиков, которые успели поставить плюс. При количестве желающих там выступить, поставить плюс нереально, даже если у тебя стоят уведомления и прочее прочее.

Я смогла вступить дважды за полгода. Это невероятный успех. Другие комики уже шутили, что Таня — тот человек, который всё своё время проводит за тем, что пытается выступить у Гарика Оганисяна на открытом микрофоне. Потому что каждый раз появляется запись, каждую неделю я ставлю плюсик и пишу: «Блин, сколько можно».

Второй вариант — выиграть в лотерею и попасть на открытый микрофон к Кириллу Сиэтлову. Тут тоже, как повезёт.

Эти две площадки мне ужасно нравятся, они профессиональные и там самая подготовленная публика. Надо сказать, что если пришла подготовленная публика, это очень тебя поддерживает.

Но самый распространенный вариант — записаться на открытый микрофон, которые идут в барах Москвы. Каждый день в Москве, в двух, трёх, десяти, ста пятидесяти барах проводят открытые микрофоны, если ты хочешь выступить, то тебе надо сделать репост на своей стене Вконтакте.

Ради стендапа мне пришлось завести аккаунт в ВК. Это был первый этап унижения.

Кроме репоста тебе нужно привести с собой двух друзей. Стоит ли говорить, что за лето количество друзей, готовых ходить со мной на открытый микрофон сильно поубавилось…

Даже те, которые меня очень любят, такие: «Слушай, сегодня не получится, к сожалению». Но есть прям супер друзья, они ходили со мной по два-три раза. Стендап — проверка дружбы настоящая.

Собственно, вот и все твои опции по выступлению в Москве. В какой-то момент ты просто должен стать, хрен знает как, известным комиком. По сути, как я понимаю, тебе просто нужно попасть в тусовку, примелькаться и иметь ну хоть какой-то хороший материал (которого у меня нет). Тогда — есть шанс, что тебя позовут на проверку материала уже во взрослую песочницу.

Меня один раз взял во взрослую песочницу Денис Чужой. Это было круто, мне так понравилось. Но после этого Денис что-то меня больше не зовёт. Кажется, у меня был не самый лучший материал на тот вечер, но в любом случае я ему ужасно благодарна и, кстати, я довольно часто ему пишу и прошу советы, задаю тупые вопросы, он каждый раз терпеливо отвечает.

Вот, собственно, вся моя стендап жизнь.

Сейчас я временно ничего не делаю, потому что, по-хорошему, мне нужно иметь несколько свободных абсолютно от всего дней, чтобы просто сесть и свести все наброски в нормальный текст, потом немножечко пожить с ним, уговорить кого-то из взрослых комиков глянуть его, пошутить об кого-то…

Мне, конечно, очень хочется продолжать. Но пока я нигде не выступаю.

— Что тебе даёт стендап?

— Непосредственную реакцию.

Есть ты и люди, которые тебя слушают. Есть их мгновенная реакция на то, что ты говоришь, или как ты это подаёшь. Это очень классно.

Мне немножко этого не хватает в журналистике. Там фидбек немного другой: не каждый готов тебе писать хорошее или плохое или аргументированно делать замечания. А тут всё сразу, и оно очень естественное, очень настоящее.

«Таня, как ты хочешь проводить свои вечера в Москве?». «Я хочу быть стендапером на всех концертах подряд».

— Чем бы ты хотела в старости заниматься?

— Я хочу жить на берегу моря в старости.

Надо обязательно чем-то заниматься?

Хочу читать книжки, общаться с друзьями, ездить на машине и сидеть на берегу.

Думаю, что изобрела бы занятие, которое бы меня занимало, и давало бы мне ощущение того, что я могу себя реализовать. Но, в целом, с удовольствием бездельничала бы на берегу моря.

Очень у меня примитивные желания, абсолютно банальные до ужаса, прям скучно. Фу самой себе. Фу. Противно такие банальности говорить.

Я реально услышала себя, представила, как это будет выглядеть на бумаге:

— Чем ты хочешь заниматься в старости?

— Жить на берегу моря.

Читатели тут же: «Фу, баян».

Ничего смешнее не придумала, извините.

— Кем ты хотела в детстве стать?

— Когда я была маленькая, я любила играть в магазин. Но в четырнадцать лет поработала в настоящем магазине и такая «о, прикольно, у меня есть настоящий магазин, тут касса маленькая, деньги настоящие. Супер!»

Потом — сразу хотела быть журналистом. Я, наверно, редкий и очень счастливый человек, потому что смогла реализовать свою детскую мечту, и не так, что типа папа пристроил, по знакомству. Хотя мне это периодически ставят в упрёк.

Я прошла сложный долгий путь, очень много училась, очень много шишек набила, но стала журналистом.

Вначале, когда я только-только начинала работать в эфире, говорили, что я там по блату, и это было очень обидно, потому что каждый раз прям хочется сказать: «Знаете, что? Пойдите и попробуйте поработать с Владимиром Варфоломеевым «по знакомству». Я посмотрю, долго ли вы продержитесь. По какому такому знакомству? Выдержите ли вы требования и жёсткую школу.

Я так никому никогда, конечно, не говорю. Это бессмысленно.

Люди, когда хотят меня обидеть или задеть как-то, они же это говорят, чтобы меня задеть, а не для того, чтобы я им что-то пыталась объяснить. Я никому никогда ничего не объясняю. Хотите думать так? Думайте так. Не могу отказать вам в этом удовольствии.

— К тебе не сразу пришла эта мудрость.

— Слушай, мне даже не сразу пришла мудрость не читать комментарии на сайте «Эхо Москвы» к своим эфирам.

Конец первого интервью

— Сколько у нас сегодня по времени?

— Сегодня мы вообще не ограничены. Сегодня у меня выходной.

— Ура. Поговори, чтобы я подстроил.

— Тридцать восемь, тридцать девять, сорок восемь, сорок девять, пятьдесят восемь, пятьдесят девять, сто сорок восемь, сто сорок девять.

— Профессионально.

— Нужно же произнести что-то довольно длинное, потому что когда ты говоришь «раз-раз» — не очень понятно, как всё работает. Нужно, чтобы звук длился какое-то время, чтобы в нём присутствовали и гласные, и согласные, и шипящие, и рычащие… Ну что, продолжаем?

— Чего тебе не хватает в жизни?

— Из невосполнимого — времени. Из восполнимого — знаний, причем в разных областях.

Я, по-моему, тебе уже говорила, что хочу «учиться, учиться и ещё раз учиться», чему мешает моя всепоглощающая лень, но я над собой работаю. Времени, конечно, не хватает. Хочется и лениться, и отдыхать, и реализовывать себя, и ещё надо спать. Когда мне говорят, что «в твоём возрасте можно сутками не спать» — я считаю, что это плохо, это вредит здоровью как физическому, так и психологическому.

Часто не хватает терпения на саму себя и на людей.

Я иногда могу быстро рассердиться, разозлиться, обидеться, остро отреагировать. Иногда делаю очень поспешные выводы, шаги, слова говорю слишком быстро. Это не всегда правильно. Я из-за этого обижаю людей. Мне за это довольно часто потом бывает стыдно.

Но я не считаю зазорным извиниться. Я вообще считаю, что просить прощения — нормально. Извиняться — нормально. Пытаться объяснить — нормально. Но — в пределах разумного. То есть, ты извинился, ты попытался объясниться. Если человек не хочет — значит, ему это не надо. Я не буду бегать и упрашивать: «Ну, пожалуйста! Ну, пожалуйста!».

Не хватает доброты. Вообще, я сейчас прям была строчкой из «Кровостока»: «Что случилось с вами, парни? Отчего вы мудаки?».

Я бываю довольно злой к людям или к оценкам происходящего. У меня жуткий характер. Опять же, я за собой это знаю, стараюсь контролировать.

— На что ты чаще всего злишься?

— На тупость и на неадекват.

Меня реально бесит. Мы как-то с Плющевым обсуждали, кто за что банит людей. Саша говорит: «Ты там пятьдесят процентов людей забанила?». Я говорю: «Ну, да». «Мне всё время говорят, чтобы ты разбанила». Я: «Саша, а мне всё время говорят, чтобы ты разбанил». Он: «Я забанил, видимо, вторые пятьдесят процентов».

Глупость злит тоже. Хотя это плохо, мне кажется.

С чего я взяла, что я умнее других?

Мне не хочется выглядеть человеком, который встал на табуретку в белом плаще и говорит: «Я самая умная, хорошая, молодец. А вы все вокруг — глупые и неадекватные, вы меня бесите». Потому что, это не так. Но периодически сталкиваешься с людьми неумными и они прямо раздражают.

Но в целом — не могу тебе сказать, что я совсем уж психическая. Я не то, чтобы сразу в истерику впадаю. У меня хорошая закалка. Всё-таки семнадцать лет в новостях позволяют сохранять душевное равновесие даже в экстремальных ситуациях.

— А тупость в самой себе злит?

— Тупость в самой себе я просто ненавижу.

Более того, у меня тупость связана со страхом. Например, я боялась свою учительницу математики в школе. Я не очень хорошо успевала по математике. Я так её боялась, что просто цепенела и тупела прямо на глазах. Даже самые очевидные вещи я не могла переварить, потому, что мне было страшно. Паника накрывает — и всё, ты не соображаешь и тупеешь.

При этом, если бы тот же материал мне объяснил другой человек, настроенный более позитивно и терпеливо — у меня бы не было такой тупки. Это было уже проверено на другом предмете. Когда у меня не получалось с одним преподавателем — летом я позанималась с другим преподавателем и прекрасно всё пошло.

Наверное, есть какой-то внешний фактор, который полностью тормозит мой мозг. Бывает так, что я что-то не понимаю, начинаю на себя злиться — и от этого понимаю ещё меньше.

Ещё мне кажется очень важным не стесняться задавать вопросы. Нет ничего постыдного в том, что ты чего-то не знаешь, или ты чего-то не понимаешь. Есть, наверное, вещи, вроде, очевидные, которые ты должен знать. Но, опять же, я сейчас говорю и думаю: «Кто-нибудь мне сейчас задаст пару вопросов по физике, а я не отвечу. А для этого человека — это очевидное знание, и в его глазах я буду непроходимой дурой. А в своих глазах — не буду».

Мне не нравится, когда всех пытаются укладывать в одну формочку.

Все очень разные. В конце концов, даже принцесса из «Римских каникул» сбежала из дворца. Хотя, потом вернулась, потому что чувство долга пересилило. Я не стесняюсь признавать, что я иногда туплю. Не вижу ничего ужасного в этом.

— У тебя бывали моменты, когда твоё терпение, желание что-то сказать тебя сильно подводило?

— У меня было несколько моментов, когда моя несдержанность меня подставляла. Но я бы не хотела их обсуждать. Тем более, что один из них был связан ещё и конкретно с моей работой (неэфирной, но организационной).

Я себя ужасно ругала. Я не могу сказать, что после этого никогда подобные ситуации не повторялись. Я периодически совершаю похожие ошибки. Но конкретно ту же самую — уже не повторяла.

Мне достаточно один раз наступить на грабли, чтобы понять, что мне не нравится.

Моя несдержанность периодически меня подводит. Для меня иногда это имеет неприятные последствия. Бывают ситуации, когда я говорю и прямо сразу понимаю, что не надо. Но в последнее время я научилась себя останавливать, либо прямо говорить: «Прости, пожалуйста/извините, пожалуйста. Это было зря. Я не права». То есть, я ловлю это практически мгновенно и минимизирую последствия.

— Есть ли что-то, за что ты не можешь извиниться?

— Я вот не припомню ситуации, когда бы от меня требовали каких-то извинений, а я такая: «Нет, я извиняться не буду».

Бывало так, что я извиняюсь, а мои извинения не принимают. Но что уж тут поделать?

— Прямо говорят, что не принимают извинения?

— Нет, не то, чтобы: «Пойдите прочь». Просто видно, что человек не намерен продолжать разговор. Это же всегда понятно.

Я настаивать не буду.

— Ты не навязываешься?

— Я ужасно боюсь навязываться.

Я знаю за собой такую проблему — я бываю навязчивая. Сейчас, в более взрослом возрасте это контролирую. А, условно, пятнадцать лет назад — почти не контролировала. Я не очень понимала, что это навязчивое поведение. Сейчас я очень чётко это отслеживаю.

В итоге это приводит к обратным ситуациям, когда я настолько боюсь быть навязчивой, что перестаю с человеком общаться. Потом: «А что ты? Как ты? Мы же вроде собирались встретиться, как-то кофе попить». Я говорю: «Я не хочу быть навязчивой». Мне в ответ: «В смысле?! Да мы же договорились!».

Я ещё на себе испытала несколько раз, что такое навязчивый человек. Это ужасно неприятно. Особенно интернет — ужасное в этом плане место, потому что человек может начать тебя преследовать, постоянно писать что-то, присылать везде абсолютно гадости…

Ты сначала пытаешься вежливо что-то ответить. Он это принимает, как: «О, всё, понеслось».

Человека уже не остановить — он тебя преследует по всем соцсетям.

Ты в какой-то момент его блокируешь — он делает новый аккаунт. Ты блокируешь его новый аккаунт…

У меня есть несколько человек, которые так меня преследуют по всем соцсетям. Ничего с этим не сделаешь. Они не пишут никаких гадостей, никаких угроз, ничего. Они просто неотступно за тобой следуют везде. Это не очень приятно. Но это интернет. Если ты не хочешь, чтобы было такое — просто не заходи в интернет.

— Бывает, что ты прямо не заходишь в интернет?

— Нет, такого нет.

Последние несколько лет у меня закрытый Facebook. Я регулярно проверяю список друзей там и регулярно его чищу. У меня под замком почти всё. Читают это только те люди, с которыми я регулярно общаюсь, или за которыми я сама с интересом слежу, что они пишут. То есть, это не то, что мне непременно нужно сто-пятьсот тысяч миллионов «френдов» на Facebook. Это мне вообще не нужно.

Я не чекинюсь — стараюсь не рассказывать, где я, что я, с кем я. Это тоже, кстати, пришло со временем. Условно, лет семь-восемь назад у меня не было такого фильтра на мои соцсети. Но со временем, когда количество неадеквата, который сопровождает мои посты, выросло — я серьёзно пересмотрела своё отношение к соцсеткам.

У меня открытый Twitter. Я им пользуюсь больше для информирования. В том смысле, что я оттуда узнаю информацию — там обычно новости быстрее всего появляются (сейчас ещё в «Телеграмчике»). Ещё я туда закидываю ссылки, связанные с работой. Иногда можно там устроить мега-срач на сто тысяч комментариев. Но это не чтобы провести серьёзную вменяемую дискуссию.

Двести восемьдесят знаков не предназначены для серьёзной дискуссии.

С соцсетями, конечно, не очень просто. Взять историю с покушением — оказывается, человек мне писал в Facebook. А я даже не знала этого, потому что практически никогда не заглядываю в папку «Нефильтрованные», или как она там называется.

— Начала проверять?

— Я иногда туда захожу, потому что я довольно часто пишу про детский хоспис Нам нужны волонтёры и благотворители. Иногда люди откликаются, пишут личные сообщения, а они попадают в эту папку. Я проглядываю её исключительно на предмет вытаскивания этих волонтёрских сообщений. А так — нет, не читаю.

Мне хватает того, что мне в Twitter пишут. Я думаю, ты знаешь, что любой мой твит собирает довольно большое количество сообщений типа: «Жаль, что ты не сдохла». Плюс мне хватает тех сообщений, которые присылают в эфир. Примерно того же содержания.

Я, кстати, никогда не занимаюсь vanity searching.

Вообще просто ни при каких обстоятельствах. Я не понимаю, в чём прикол. Видимо, у каждого свой guilty pleasure. У меня — иногда устроить срач в Twitter. А у кого-то — смотреть «шо там пишут про меня любимого».

— Какой для тебя был самый запоминающийся срач в Twitter?

— Про Синицу. Это был просто адище. Прям до сих пор у людей бомбит.

Когда шла в кампанию в защиту Владислава Синицы — я постаралась по максимуму к ней присоединиться, потому что никто особо не хотел его защищать. А очень зря, потому что дело Синицы — дело каждого из нас. Я в Twitter много писала про Синицу и там такое началось!

Группа ботов, троллей (не знаю, как они правильно называются) преследовали меня какое-то время по всем соцсетям. То есть, я вывешиваю в Instagram фотографию собачки, которой нужен хозяин. Туда набегает толпа людей, которые: «Да, собачка-то хорошая. А вот ты, сука, сдохни!». Или вывешиваю анонс своей передачи на «Дожде» про подростков — типа, хорошие дети. «Да, очень умные дети. А вот ты…». Это надо просто пережить.

Ещё из таких запоминающихся… Прекрасная была история, как один мой твит вызвал дичайший наезд на меня со стороны феминисток. Это, когда я спросила у Залины, что вообще происходит.

Я поняла, что мы живём в новой реальности. Не то, чтобы мне это сильно нравится.

Например, я пишу, что вижу, как мать третирует мальчика, а мы потом удивляемся, что мужчины становятся невротиками и агрессорами. И понеслась! «Как ты смеешь обвинять во всём женщин?». Где я обвинила женщин? Я не вижу в этом твите никакого обвинения женщин. Я не вижу никакого оправдания мужского насилия в этом твите. Я вижу конкретную ситуацию и некий вывод, который я делаю. Он с обобщением, безусловно. Но, чёрт побери, это живой язык. Мы так конструируем.

Я думаю: «Господи, за что же мне это всё?». Опять же, так как мне не хотелось углублять и расширять конфликт — сказала "окей, я не права, что разделение гендерное там определила. Надо было написать: «Как плохо, что родители тиранят детей, и они из-за этого становятся невротиками и агрессорами. Давайте мы проведём разделение «родители» и «дети», без «сын», «мать», «дочь», «отец».

Увы, это никого не успокоило. Мне кажется, что люди, которые ищут конфликт, найдут его везде. Они не хотят с тобой обсудить проблему. Они просто не видят её. Они видят повод закидать тебя говном. И они тебя закидают говном. Окей, ладно.

Я не считаю нужным тратить своё время на то, чтобы что-то пытаться доказать людям, которые ничего не хотят знать. Не хотят — и не хотят.

Мне было важно мнение Залины, потому что я хорошо к ней отношусь, потому что она моя знакомая. С Залиной я не буду публично выяснять отношения. Я с Залиной потом в личке спишусь, и спрошу: «Залина, а вот объясни мне, почему такая реакция?». Мне будет интересно с ней это обсудить.

Я знаю, что Залина не будет меня смешивать с дерьмом просто потому, что ей не понравился мой твит. Она реально попытается мне что-то объяснить. Мы с ней можем согласиться или не согласиться. И если мы не согласимся — никто из нас не будет друг к другу относиться хуже.

Точно так же, как есть ещё несколько подруг, которые поучаствовали в этой дискуссии. Но я не считаю нужным в паблике выяснять с ними отношения. Я лично могу поговорить, обсудить. Их мнение для меня важно. Я, возможно, попытаюсь чуть подробнее объяснить свою позицию.

Когда начинается набрасывание на вентилятор — и с одной стороны, и с другой стороны набежали люди, которые пишут гадости про Залину. Я немедленно это пресекала. С другой стороны — безумные женщины, которые сразу посылают нахуй. Я прям думаю: «Да что такое?» и начинаю уже отвечать в том же тоне. Но когда я увидела, что это переходит какие-то рамки «поржали на пару часов в Twitter» — решила, что всё, мы закончили. Это уже не весело, и уже нездоровая ситуация. Но мне кажется, что я впервые с таким столкнулась.

— Как тебе в этой новой реальности?

— Мне не нравится.

Ты не читаешь Вупи Голдберг в Twitter? Помнишь, у неё был смешной ужасно твит про то, что типа «я, конечно, за равные права, но точно так же за своё право есть бекон»? Вот я — за равные права. Но точно так же я — за право корректно высказывать своё мнение.

Я не очень понимаю, почему мне рассказывают, какой мне быть. Я сама за себя решу, какой мне быть.

Если что-то в моей жизни не устраивает — я это поправлю собственными силами.

Короче, мне эта новая реальность не очень нравится. Мне не нравится, что любое твоё слово будет использовано против тебя. Из-за этого складывается впечатление, что мы все уже — в стадии подозреваемого, арестованного, обвиняемого.

Почему всё время нужно оправдываться?

Слова — просто слова. Они бывают более удачными и менее удачными.

Если размышлять о том, что я своим словом оскорблю эту группу, вот эту группу, и ещё вот эту группу — ты будешь просто молчать.

Хотим ли мы, чтобы все молчали? Я не уверена.

Лозунг «Никакой свободы врагам свободы» — не мой.

Я из-за этого периодически огребаю, и мне говорят всякие неприятные вещи. Но от своей позиции не отступлюсь. Требовать прав для одних и бесправие для других — это плохо. В этом плане я, наверное, не очень правильный, хороший, востребованный человек. Возможно, в чём-то старомодный или ретроградный. Но чёрт побери! Это мои взгляды. Я точно так же имею на них право, как и феминистки имеют право требовать всякого разного для себя. Пусть они для себя требуют.

Почему меня затягивают в их мир? Я не хочу. Мне нравится мой мир, я его вокруг себя выстраиваю с уважением чужого мнения и чужой свободы.

Это же сложный процесс. Где начинается твоя свобода? Где заканчивается свобода другого человека? Это сложно. Я не понимаю, как это можно в двести восемьдесят знаков упаковать и дальше взять лозунг, и пойти проповедовать это. Это не очень умно. Тем более, не очень умно использовать для этого всего интернет. Я считаю, что такие вещи требуют широкой личной дискуссии. Письменная речь не передаёт ни интонации, ничего.

Очень часто причиной конфликта становится слишком серьёзное отношение одной из сторон к самой себе.

Мне пишут: «Ой, вы пошутили про перерезанное горло. Не надо так делать». Почему не надо так делать? Где написано, что я не могу про это шутить? Однажды в Петербурге ко мне подошла девушка, а у меня серёжка была такая — довольно большая, в виде ножа. Я купила после покушения, потому что мне показалось довольно ироничным носить рядом с шеей огромный зеркальный нож. Девушка ко мне подошла, и начала прямо реально меня «лечить»: «Зачем вы это носите? Вы привлекаете к себе лишнее внимание. Я понимаю, у вас психологические проблемы». Я на неё смотрю и думаю: «Здравствуйте, женщина! Вы вообще кто?». «Страна непрошенных советов» — это наше всё.

Периодически хочется сказать: «Люди! Остановитесь! Вы чего? Начните с себя». Обычно срабатывает. Но мы живём в неидеальном мире. Я просто стараюсь окружать себя людьми, которые меня понимают, и разделяют мои взгляды. Короче, чуть меньше интернета, чуть больше надёжных, адекватных людей вокруг тебя.

— Как у тебя с серёжками дела в жизни обстоят?

— Я люблю серёжки. Но сегодня у меня довольно массивное ожерелье и оно странно смотрится с серёжками. Можно было бы надеть маленькие, но я боялась опоздать.

Я довольно редко, кстати, ношу украшения на шее. У меня это как-то волнами происходит. То я ношу и кольца, и серьги, то ничего не ношу. Как пойдёт.

Очень люблю, когда что-то сделано своими руками. В основном, все мои украшения — крафтовые. Завтра или послезавтра Плющев должен мне передать серёжки, которые сделаны девочкой из стёклышек, привезённых из Павилосты. Я такое ужасно люблю.

Когда мы с тобой виделись в прошлый раз — я была после утреннего эфира и странно, что я вообще была причёсаная, накрашенная, в одинаковых носках. Потому что на эфир утром собираешься в невменяемом состоянии. Сегодня у меня было немножко времени привести себя в порядок, поэтому бусики надела.

С одной стороны, я ужасно люблю наряжаться. Но, с другой стороны, когда, бегу на работу — мне абсолютно всё равно. У нас с Катей Гордеевой будет подкаст про внешность. Я прям там говорю, что мне лень.

Когда у меня отпуск — я не крашусь.

Другое дело, что у нас теперь YouTube — ты, к сожалению, попадаешь в эту реальность картинки, и тебе нужно выглядеть. Иначе весь чат будет забит не обсуждением темы, а обсуждением того, что ведущая пришла на работу в пижаме. Всё радио нам попортили, сволочи!

Моя коллега Лена Ляховская тоже ведёт утренний эфир с Сашей и выглядит каждый раз просто фантастически. Я стесняюсь у неё иногда спросить: «Лен, ты вообще спать ложишься?». Я знаю, какая это работа, сколько времени это занимает, но она каждое утро выглядит просто, как майская роза. Ужасно ей завидую, мне, видимо, силы воли не хватает.

Первое время, когда у нас появились камеры (ещё тогда был не YouTube, а, прости Господи, Rutube) — я в знак протеста приходила в худи с накинутым капюшоном. Я вообще не была готова к тому, чтобы сидеть перед камерой в такую рань, и что-то там ещё лицом изображать.

— Какое ощущение сейчас от этого видеодополнения?

— YouTube — реально очень круто. Он другой — он новый. Там классная обратная связь. Я не очень понимаю, как она работает, но я считаю, что для «Эха Москвы» YouTube — прям мощный шаг вперёд в том плане, чтобы получить новую аудиторию. Всё-таки радио — это довольно консервативное СМИ, его слушают в машинах. Думаешь: «А как мы будем развивать радио? В какую сторону? Что ещё мы можем сделать?. Мы уже перебрали все названия передач. Что бы нам ещё придумать?» Тут понимаем, что у нас есть YouTube, который, по идее, запускает нас в космос. Пока не запускает, конечно. Но, я думаю, если продолжать вкладываться и работать над этим — будет очень круто.

У меня при этом, к сожалению, не очень хорошо складываются отношения с YouTube-community «Эха». Они меня не очень любят. Но, с другой стороны, я там появляюсь четыре раза в месяц.

Мы по-разному воспринимаем общение в чате — пределы допустимого и недопустимого (что можно писать, а что не надо писать). Это такой неразрешимый конфликт. Поэтому я сказала той активной части, которая сильно против меня выступала: «Ребята, если у нас такое неразрешимое противоречие — давайте я просто не буду приходить в чат, и не буду вас бесить, и сама не буду раздражаться на то, что вы пишете. Это единственный возможный вариант, чтобы вы себя чувствовали свободно, и я себя чувствовала норм». На этом моя жизнь в «эховских» YouTube-чатах закончилась. У меня не очень получилось.

Я банила, как они считают, слишком строго. Например, я считаю, что недопустимо обсуждать внешность ведущих. Даже, если автор считает, что это комплимент — я считаю, что это недопустимо. Есть вещи очевидно сексистские. Ты прям видишь — идёт объективация. Так быть не должно. А они так не считают. Всё закончилось тем, что мне написали: «Вы хотите, чтобы вас только хвалили и самоутверждаетесь за наш счёт». Я сказала: «Это тоже не так».

Это не то, чтобы привело к каким-то потерям серьёзным для YouTube-community, или для меня. Я все эфиры своих коллег как смотрела, так и смотрю, потому что они очень крутые.

— Какой главный кайф в том, чтобы быть Татьяной Фельгенгауэр?

— Во-первых, у меня два кота. Это очень кайфово.

Дело в том, что я никогда не была кем-то другим. Мне сложно понять, чем кайф быть мной отличается от кайфа быть кем-то другим. С другой стороны, мне никогда не хотелось быть кем-то другим. Так что, видимо, быть Таней Фельгенгауэр — всё же кайфово, раз я не делаю попыток выйти из этого образа.

Когда я пытаюсь сформулировать ответ — получается либо глупость, либо бахвальство.

Мне не хотелось бы ни того, ни другого. С другой стороны, говорить, что быть мной некайфово — соврать.

Можно, конечно, тебе грубо польстить и сказать, что кайф быть Таней Фельгенгауэр — в том, что у тебя берёт интервью Иван Сурвилло. Но это уже как-то совсем.

Можно ответить как-нибудь пафосно-плаксиво, типа: «Оставаться живой». Но это тоже — бе-е.

Все ответы на этот вопрос — какие-то плохие. Не могу тебе предложить ни один нормальный вариант ответа на этот вопрос.

Давай мы примем кайф быть мной за аксиому. Она, насколько я помню, в доказательствах не нуждается. Это то, что я запомнила из уроков математики до того, как я отупела окончательно от страха.

Быть Таней Фельгенгауэр — кайфово.

— Венедиктов сказал, что расследование покушения было замято, что нападавший был объявлен невменяемым, и его могут выпустить в любой момент.

— Первое, я не считаю, что расследование было замято. Я читала материалы уголовного дела. Плюс мой адвокат Сергей Бадамшин — человек, который не позволил бы замять расследование и уж точно не стал бы об этом молчать. По первому пункту я точно не согласна с Алексеем Венедиктовым. Это расследование не было замято.

Вторая часть — да, человек был объявлен невменяемым по результатам экспертизы, которую проводили в институте Сербского. У меня нет оснований сомневаться в этой экспертизе.

Третье — в любой момент этот человек может оказаться на свободе. Это правда. Более того, я ещё и не узнаю — оказался он на свободе или нет. Если бы его отправили в тюрьму, то служба исполнения наказаний меня бы известила о том, что этот человек на свободе. Но так как он на принудительном лечении — он под юрисдикцией Министерства здравоохранения, что накладывает определённые ограничения, я имею в виду медицинскую тайну.

Каждые полгода, если я ничего не путаю, проходит переосвидетельствование. Человека либо признают по-прежнему невменяемым, либо считают, что что-то изменилось в его состоянии, и он может перейти на амбулаторное наблюдение. Если его вылечили, то он может по результатам очередной экспертизы оказаться на свободе. Меня никто об этом не известит.

Меня, наверное, немного раздражает эта ситуация. Именно раздражает. Она меня не пугает, не тревожит, я не думаю о ней постоянно. Я просто знаю, что это так. Это закон.

С другой стороны, если бы его посадили в тюрьму — может быть, он бы уже и вышел. А так он изолирован от общества и никому больше не угрожает.

Я надеюсь, что он больше никогда в своей жизни не возьмётся за нож.

— Ты не думала, что если его выпустят — он тебя опять выследит?

— Ты знаешь, если я буду об этом думать, то Таней Фельгенгауэр перестанет быть кайфово.

Ну, хорошо, его выпустят. Он вернётся к своему какому-то навязчивому состоянию, вернётся в этот бред, и решит, что ему нужно непременно опять меня найти. Ну, ладно.

Иншаалла, на всё воля Господа. Я не думаю об этом.

Есть некоторые правила безопасности, которые я соблюдаю. Когда я несколько месяцев жила под охраной — определённые правила я усвоила. Ребята меня научили из ОМОНа, прости Господи, которые меня охраняли. Я им за это благодарна.

Это не тот ОМОН, который бьёт людей на улицах — я у них специально уточняла, работают ли они на митингах. Они сказали, что нет.

Базовые правила безопасности я соблюдаю. Мне этого хватает, чтобы чувствовать себя спокойно. Кто и где будет меня выслеживать? Попробуйте. Просто знайте, что нож и горло уже испробованы. Попробуйте что-то новое.

— Каково это — жить под охраной?

— Ужасно.

Я не могу подробно об этом рассказывать, потому что я подписала примерно двести страниц разных обязательств. Но я могу тебе сказать, что Ваня Голунов сейчас живёт под охраной. Я ужасно ему сочувствую, потому что это — несвобода. Это не то, чтобы домашний арест, но близко.

Когда ты живёшь под охраной, то, тебя преследует ощущение, что тебя за что-то наказывают. Но ты же ничего плохого не сделал. Так почему ты ограничен в своих правах?

— А откуда это ощущение?

— Потому что, ты несвободен.

Ограничение свободы является одним из самых страшных наказаний. Мы это помним ещё по классическим произведениям.

Жить под охраной — очень тяжело. Мы с Иваном лично не знакомы. Но мне каждый раз хочется написать ему какие-то слова поддержки. Но я, опять же, из-за того, что боюсь быть навязчивой — я этого не делаю. Сил ему и терпения.

— Ты человек года по версии журнала Time. Как ты себя ощущаешь от этого?

— Слушай, это очень странная история с «Человеком года».

Я не очень поняла, за что мне дали эту премию.

За то, что я осталась жива? Или за что? Есть моя работа, которую я стараюсь делать хорошо и профессионально. Мне, как и всем остальным журналистам «Эха Москвы», пишут огромное количество всевозможных оскорблений и угроз.

В то же время покушение не было связано с конкретным высказыванием Это был псих-одиночка.

Я пострадала не как журналист, а как любая публичная персона.

Любая публичность — провокация для неуравновешенных людей. Мы знаем, что у людей, если они публичны (актёры, певцы, блогеры, журналисты, телевизионные ведущие) — есть какой-то пул преследователей. Более или менее активный.

Можно сказать, что я пострадала из-за того, что я журналист. Но точно так же я могла бы быть известной актрисой или певицей. Вряд ли тогда мне дали бы такую премию. В этом плане, мне это кажется немножечко странным. Уменьшает ли это мои заслуги? Нет.

Я не знаю, как к этому относиться. Мне было очень приятно. Это невероятно круто.

— Ты себя считаешь достойной?

— Нет, я не достойна такой награды. Давайте мы ещё наградим целый коллектив журналистов. Я могу назвать с десяточек, которые достойны.

Ты знаешь Сашу Розовскую? Саша Розовская выжила в теракте «Норд-Ост». Достойна ли она звания «Человек года»? Да хоть каждый год! Потому что она выжила, она не позволила себе умереть. Это достойно восхищения.

Когда кто-то говорит: «Ой, да ты ничего не сделала там! Подумаешь, Господи Боже мой» — нет, я сделала. То, что я жива — это, в первую очередь, моя заслуга. Что я боролась за свою жизнь с самого первого удара, а их было не один. Точно так же, как Саша выжила, потому что она не позволила себе сдаваться. Она смогла. Я не уверена, что она была бы рада, что я её упоминаю. Возможно, это несправедливо по отношению к другим заложникам, которые не выжили, потому что нет их вины в том, что они погибли. Это не значит, что Саша лучше боролась за свою жизнь, чем они. Нет. Это просто значит, что она — герой, и они — герои.

— А ты?

— И я — герой.

Я считаю, что я — герой.

Большинство из тех, кто пишет про ничтожность того, что произошло, в ситуации, когда им нанесли несколько ударов ножом, и они захлёбываются собственной кровью — вряд ли повели бы себя так собранно и правильно, как я. Но я никому никогда не пожелаю через это пройти. Поэтому, пусть они останутся при своём мнении, а я останусь при своём мнении, что я — герой.

Это меня несколько примиряет с этим званием. Хотя, повторюсь, для меня это было очень неожиданно и не очень объяснимо.

Мне это очень приятно. Я очень стараюсь оправдывать ожидания. Это не как Нобелевская премия Обаме. Это чуть более оправданно. Но всё же, для меня это теперь дополнительный пункт, чему соответствовать.

— Чьё мнение о себе тебе важно?

— Мне очень важно, что мои родители думают по поводу моей работы, моих разных попыток себя реализовать. Мне очень важно мнение Саши Плющева. Есть ещё несколько людей, с которыми я, что называется, сверяю часы. По разным пунктам, по разным темам.

— Венедиктов в какой-то момент сказал, что Собянин лично развернул твою «скорую».

— Слушай, что Алексей Алексеевич говорит, кому и когда — я тебе предлагаю обсуждать с Алексеем Алексеевичем. В своём первом тексте, который я написала из больницы, чётко прописаны мои благодарности. Там есть Гульнара Пенькова, там есть Алексей Левченко. И ещё от себя я добавлю — Борис Булай. Ни одно из этих имён не созвучно с Сергеем Собяниным. Хотя, для кого-то Гульнара Пенькова — суть Сергей Собянин. Но я говорю про конкретных людей в конкретной ситуации. Это Гуля, это Боря, и это Лёша.

— Какие у тебя требования к самой себе?

— Иногда завышенные.

Главное требование к самой себе — учиться, и не тормозить.

Я очень часто торможу, потому что сомневаюсь — смогу ли я, нужно ли мне, получится ли у меня. Из-за этого порывы иногда остаются только порывами.

Ещё требование к себе — всё-таки делать. Не только бесконечно раздумывать: «А вот было бы классно», а пойти и сделать. Даже, если не получится.

То интервью, про которое я тебе говорила в наш прошлый разговор — не получилось. Прям драматично не получилось. Это моя вина: я подготовилась хорошо, но недостаточно по масштабам. Сейчас у меня требование к себе — не позволить этой истории себя остановить, типа: «Я больше интервью не буду брать письменные, да ещё и на иностранном языке». Для меня важно, наоборот, сказать себе: «Так, давай-ка проанализируем, что у нас не получилось и как это можно исправить». Хотя, в душе мне дико страшно, что я опять облажаюсь. С другой стороны, даже, если облажаюсь — и что? Меня казнят, что ли?

— В Twitter ты как-то написала: «Руководство „Медузы“ — полнейшее дно».

— О, это про Ваню Колпакова было. Причём, я могла такое написать несколько раз: про историю с Ваней, когда было с харассментом потом я могла такое написать по поводу фразы: «Мы своего парня вытащили. Расходимся» и что-то такое ещё было.

У меня с «Медузой» сложные отношения.

Короче, я не отрекаюсь от этого твита.

— Что для тебя важнее — милосердие или справедливость?

— Это зависит от ситуации. Вернусь к своей мысли о том, что лозунг не может быть универсальным решением и универсальным направлением. Он не может умещаться в двести восемьдесят знаков. Хотя, слово «милосердие» и слово «справедливость» уместятся в двести восемьдесят знаков. В каждой ситуации ты для себя делаешь этот выбор.

Знаешь, у меня долгое время была программа «Разбор полёта». Она была такая чисто психотерапевтическая, потому что её задачей было пройтись с человеком заново все основные развилки, которые были в его жизни, когда он каждый раз делал выбор.

Я считаю, что мы каждый день делаем сто тысяч разных выборов.

Выбор, о котором ты упоминаешь — тоже надо делать каждый раз. Ты не можешь для себя раз и навсегда его сделать, только если ты не Папа Римский. Но я — не Папа Римский. И то, ты знаешь, Папы были разными. Это нам всем сейчас так с Франциском повезло.

Так что, я не буду отвечать однозначно. Я буду ориентироваться на ситуацию.

— Что для тебя важнее свободы?

— Моя семья. Возможно, любовь. Но это не точно. А вот семья — точно. Мои родители, мой брат. Да, вот в этом плане — в узком смысле семья. Ещё Саша Плющев — тоже моя семья, Антон Орех с Ирой Меркуловой — моя семья. Не знаю, взаимно ли у нас это. Оксана Чиж — тоже моя семья.

У меня есть маленькая-маленькая семья, и есть семья побольше. Они для меня важны. Важнее многого в жизни.

— В чём для тебя смысл жизни?

— Находить внутреннюю гармонию и баланс внутри себя. Это сложная работа. Это ежедневная работа с самим собой, и над самим собой. Это очень важно, потому что гармония внутри тебя включает в себя абсолютно всё, что ты делаешь.

— Есть что-то, что ты хочешь оставить после себя?

— Я недавно смеялась, что я, в принципе, уже практически во всех форматах себя запечатлела. У меня есть картина, где меня нарисовали. У меня есть потрясающий психологический портрет, который снял Владимир Фридкес, очень талантливый фотограф. Я сыграла роль самой себя в фильме по книжке Сергея Минаева, во втором «Духлессе» на последних двух минутах четыре секунды показывают меня. Этого было достаточно, чтобы меня начали узнавать официанты. Я написала коротенькую главу в книжку про «Эхо Москвы». Короче — пометила территорию. Это всё ужасно смешно и нелепо, потому что ты вроде везде следы за собой пооставлял, но они все выглядят довольно странно. У меня есть фотосвидетельство участия в фестивале «Панчлайн». Так что в комедии я тоже оставила свой небольшой след.

Ты знаешь, на самом деле, если прекратить придуриваться и нормально ответить на твой вопрос, то мне бы после себя хотелось оставить хорошую память и пару искромётных, весёлых историй. Я активно над этим работаю. Кажется, у меня получается.

Мне нетленки не нужны.

Мне просто хочется, чтобы люди, которые со мной знакомы, вспоминали обо мне с улыбкой и теплом. Это, мне кажется, самое крутое, что может быть, когда ты человеку просто одним своим существованием, воспоминанием или мимолётной мыслью можешь дать немножечко тепла.

— О чём ты думала в момент покушения?

— Я думала только в самом низу, когда мы спустились и ждали «скорую». У меня совсем не было сил, чтобы зажимать горло, потому что очень много крови я потеряла, и тяжело уже было совсем. Думала, что будет невероятно тупо умереть на проходной. Потом у меня была мысль, что мама очень расстроится. И мысль, которая сияла неоновыми огнями в моей голове: «Не теряй сознание, только не теряй сознание». Это что-то из просмотров «Скорой помощи» и «Доктора Хауса»: «Разговаривайте с ним! Не давайте ему терять сознание!». Мысль «Нельзя терять сознание» — она меня вела.

Вообще, на самом деле, эти три мысли могут стать жизнеобразующими для любого человека. Особенно вторая — «не расстраивай маму». Прямо руководство к действию.

— Как ты относишься к самоубийству?

— Плохо.

Но, опять же, я не была в ситуации, когда самоубийство было бы единственным возможным способом избавиться от боли. Поэтому, мне легко говорить.

Вновь мы возвращаемся к тому, что нет простых ответов и универсальных лозунгов. Нужно каждый раз смотреть на ситуацию. Эвтаназия придумана не зря. Я не уверена, что мне хватило бы мужества на это согласиться, и что мне, в принципе, когда-нибудь захотелось бы лишить себя жизни. У меня никогда не было таких мыслей вообще. Как бы мне ни было плохо, но никогда у меня в голове такого не было вообще. Даже намёка на такую мысль.

Я не считаю, что мы вправе осуждать людей, которые соглашаются на эвтаназию из-за болезни. Нам очень легко об этом судить, потому что мы не болеем, и не испытываем то, что испытывают эти люди. Поэтому, я считаю, что здесь не может быть однозначного ответа.

Опять же, я не религиозный человек. Потому что, будь я религиозной, прям такой по-хорошему — я бы сказала, что это плохо.

Я по-плохому религиозна.

Я верю в Бога, но я не соблюдаю никаких обрядов. Я просто верю в Бога.

— Православие?

— Нет.

Православие — было бы слишком просто. Иудаизм. Ты пойди поверь в иудейского Бога.

— В чём сложность?

— Просто нет такой вещи, как исповедь, отпущение грехов. Всё, что ты сделал — с тобой. Более того, ещё и с твоими потомками. Если ты хочешь найти строгого, жёсткого и подчас жестокого Бога — добро пожаловать в наш иудейский кружок.

А тебе, наверное, все говорят, что самоубийство — это ужасно? Опять я не в тренде.

Я немножко завидую людям, у которых есть на всё простой и понятный ответ.

Возможно, моя беда в том, что я недостаточно чётко умею формулировать. Но я крайне редко могу дать простой, очевидный и однозначный ответ. У меня вечно в голове вылезают какие-то «но», «если», «а вдруг». Это очень сильно сбивает. Получается, что ты ни на что не можешь толком ответить.

— Это нормально. Мир же не чёрно-белый.

— О, пойди расскажи людям в Twitter, что мир не чёрно-белый.

Всем очень хочется, чтобы мир был чёрно-белым, простым и понятным.

Мне кажется, что в этом плане ты меня понимаешь гораздо лучше многих. Надеюсь, что в рейтинге ответов на вопросы про самоубийство и смысл жизни — я не самая последняя.

— Нет. Какой у тебя образ прекрасной России будущего?

— Образ прекрасной России будущего у меня простой.

В прекрасной России будущего исполняется Конституция Российской Федерации.

Это же так очевидно. Просто выполняйте собственную Конституцию и наступит прекрасная Россия будущего. Ничего нового я придумать не могу.

Важно, чтобы государство могло гарантировать неотвратимость наказания.

Важно, чтобы все знали, что наказание за нарушение закона — неотвратимо.

Чтобы не было этих сословий и каст. Вот, собственно, и вся Россия прекрасная и будущая, я надеюсь.

— Она наступит на твоем веку?

— Как видишь, меня не так просто убить. Я планирую ещё пожить. На моей стороне, конечно, время, потому что мне всего тридцать четыре года. Вряд ли они до ста двадцати все доживут. Какой-то кусочек прекрасной России будущего я надеюсь застать. Мне бы очень хотелось.

— А ты не думала, что после них придут те, кого они назначат?

— Может быть и так. Но может быть и не так.

Это пятьдесят на пятьдесят — либо встретишь динозавра, либо не встретишь динозавра.

Мне хочется надеяться, что так или иначе, но мы всё-таки придём к прекрасной, замечательной стране. Иначе, что мы все здесь делаем? Это же наша страна. Мы должны надеяться на лучшее. Во всяком случае, каждый из нас по мере сил кусочек прекрасной России возделывает, как может.

— Сколько раз ты задумывалась о том, чтобы уехать отсюда?

— Не могу сказать, сколько точно, но задумывалась.

Но почему я должна куда-то уезжать? Я неразрывно связана с русским языком, моя профессия связана с русским языком, реализация моя связана с русским языком. Мне довольно странно уезжать из страны, с которой у меня связано всё.

Я люблю Россию и очень переживаю за неё.

Хочу ли я уехать? Периодически я думаю об этом. Обстоятельные размышления были два года назад, как раз после покушения. Раньше мне задавали вопрос: «При каких обстоятельствах ты уедешь из России?» и у меня всегда был готов ответ: «если будет угроза жизни». После покушения этот ответ перестал работать, потому что у меня уже была угроза жизни. Что ещё ты ждёшь, женщина? Собирай чемоданы и уезжай. А я не хочу.

Мне здесь интересно, мне здесь нравится. Здесь люди, которых я люблю. Я живу жизнью, которая мне нравится. Здесь происходит очень много страшного. Здесь происходит очень много несправедливого. Но от того, что я уеду — оно никуда не исчезнет. Я могу, конечно, думать «ребята, я чисто из своих эгоистичных соображений свалю». Но эта мысль не пульсирует в моей голове.

Во-первых, мне очень сложно пройти мимо несправедливости и ничего не сделать, или сделать вид, что ничего не происходит. В этом плане моя профессия даёт мне возможность обратить внимание на несправедливость, назвать вещи своими именами, попытаться повлиять на них. Я очень ценю эту возможность. Я не готова от неё отказаться.

Не знаю, если границы начнут закрывать — наверное, надо будет уехать. Но я не думаю, что до этого дойдёт. Не хотелось бы. Так что, пока вопрос с личной безопасностью мы пережили.

Теперь, видимо, будем ориентироваться на закрытые границы.

— Самый сложный этический вопрос, который приходилось решать за время работы?

— У меня по-прежнему нет ответа (хотя, возможно, он есть у всех профессиональных журналистов) по поводу участия, условно, в спасении кого-то, когда ты делаешь репортаж. Это классическая задачка. Если ты снимаешь, как умирает ребёнок — ты должен продолжить снимать, или ты должен пойти и спасти этого ребёнка? Это для меня по-прежнему неразрешимая задача. Хотя, ты наверняка меня поправишь и скажешь, что во всех журналистских учебниках она решена, и все уже знают, как быть.

— Поставить камеру на автосъёмку…

— Да, и она будет снимать, как ты спасаешь ребёнка. Это единственный, по-моему, корректный вариант.

У меня был один личный момент. Я прямо ходила советоваться с начальниками своими. Я не хочу о нём говорить. Он был связан с покушением. Если тебе любопытно — я потом тебе расскажу, не под запись.

Мне кажется, что, слава Богу, у меня не было ситуаций, когда прям ты сидишь, раздумываешь — этично или не этично. Условно, я для себя провела некоторые разграничения (что я могу делать, и чего не могу). Например, когда речь идёт об участии в акциях протеста. Для меня чётко совершенно, что в ситуациях, когда дело касается журналистов или СМИ, — я иду и участвую в акции. Вот просто иду, скандирую, стою с плакатом, марширую, делаю всё в рамках законодательства. Но когда, например, речь идёт о выборах — я не участвую в этом. Я иду, работаю как журналист с пресс-картой. Я делаю репортажи. Но я не скандирую, не держу плакаты, и вообще никаким образом не занимаю ничью сторону. Я работаю.

Когда мне предложили вести митинг на Сахарова по поводу защиты политзаключённых, я написала своему главному редактору: «Нет ли здесь конфликта? Не нарушаю ли я Московскую хартию журналиста, устав „Эха Москвы“ и прочие этические дела?». Он сказал, что «нет, здесь нет никакого конфликта. Это гуманитарная акция, и это большая честь — её вести. Я тебя поддерживаю в твоём желании провести этот митинг». Я была ужасно рада, потому что я бы его всё равно провела. Но мне было важно, чтобы мой главный редактор меня поддержал. И он меня поддержал.

Ещё знаешь, какой момент? Я раздумывала после покушения сделать паспорт другой страны, или вид на жительство другой страны. Но мне кажется, что это не очень правильно, когда ты живёшь в России, работаешь в России, говоришь про Россию, и в том числе часто критикуешь действия российских властей, а при этом у тебя паспорт другой страны. Я поговорила с несколькими коллегами. Они меня подняли на смех и сказали: «А как это связано?». Я говорю: «Мне кажется, это неудобно немножко».

— Будешь делать?

— Нет, не буду делать. Для меня это по-прежнему неправильная вещь, хотя коллеги говорят, что ничего ужасного в этом нет.

— Если бы ты могла прямо сейчас получить от судьбы карт-бланш на то, чтобы освоить любую новую область — что бы это было?

— Хочу быть, как Коняев. Он такой умный, знает всё-всё про науку. Не знаю, включается ли это в любую новую область?

Можно карт-бланш — стать, как Коняев?

Ещё мне бы очень хотелось знать как родной, какой-нибудь иностранный язык. Быть билингвом. Это опять нас, кстати, возвращает к вопросу о том, что быть Таней Фельгенгауэр — кайфово. Я, в принципе, не хочу ничего другого.

— Ты устраиваешь званый ужин, и можешь позвать на него любых трёх журналистов живых или мёртвых. Кого ты позовёшь?

— Анну Политковскую, Влада Листьева и Говарда Стерна. Он приведёт с собой стриптизёрш, и нам будет очень весело.

Анна Политковская — просто Анна Политковская. Не знаю, что здесь нужно объяснять.

Влад Листьев — мне было бы ужасно интересно с ним пообщаться. Я не могу сказать, что выросла на его передачах. Но, безусловно, это человек, который формировал российское телевидение, на котором я выросла. То недолгое время абсолютной анархии в хорошем смысле этого слова, — мне кажется, оно было бы невозможно без Листьева. Хотя, возможно, я его идеализирую. Вот во время ужина и поймём.

Говард Стерн — просто крутой чувак. Уж не знаю, нашли бы мы все какой-то общий язык? Но я думаю, что да.

По кому я по-настоящему скучаю… Он, конечно, не журналист, а учёный и публицист — Георгий Ильич Мирский. Месяца не проходит, чтобы я не вспоминала о нём и не думала, как же его не хватает. Поэтому, давай к трём журналистам присоединим ещё одного публициста.

Вот это был бы ужин… Политковская была бы в шоке, мне кажется.

— Как бы ты хотела умереть?

— Точно не от перерезанного горла. Это не так быстро, как все думают. Я не хочу повторения.

Давай пойдём от обратного. Это должно быть быстро и безболезненно. Такой очень малодушный ответ, не героический.

P. S. 

Расшифровка интервью с Таней Фельгенгауэр

Интервью с Таней Фельгенгауэр после редактуры