Анастасия Татулова

Основательница « АндерСона »

— Вы выросли в закрытом Северодвинске. Расскажите о подлодках.

— Они красивые. На китов похожи.

Меня папа водил на подводную лодку. Вообще нельзя, конечно. Но маленького ребёнка на экскурсию можно было.

Были ли у меня какие-то особые впечатления, когда я в первый раз увидела лодку? Нет. Это для человека, который где-нибудь в другом месте вырос… Я просто в этом жила.

Вообще закрытый город, в котором я жила, — это другая жизнь. Это когда ты не боишься отправить ребёнка в школу или ещё куда-то. Город, в котором не было преступности до того момента, пока в нём не открылись двери. Город, в котором не было лишних людей.

Я жила в очень благополучном, безопасном, идеальном городе. В Северодвинске «мужчина» и «военный» — синонимы. Это гордо и красиво. Северодвинск вращается вокруг нескольких заводов кораблестроительных, все жители там работают. Из этого и состоит город. У нас не было в городе никакой элиты, все жили примерно в равных условиях.

Когда я попала в другой мир, в город Электросталь Московской области, — я испытала сильнейший шок. Это была другая жизнь. Она мне не нравилась. Помню, в электростальской школе можно было курить прямо на крыльце. В Северодвинске, в той школе, в которой я училась, если где-нибудь кто-нибудь видел курящего ученика — был вселенский скандал. Там вообще стыдно было что-то плохое делать, потому что папу все знали. А в Электростали никому ни за что не было стыдно.

Из интереса пошла на дискотеку в Электростали в девятом классе. Один раз. Больше никогда не ходила, потому что я другая. Мне не хочется, мне не интересно. В девятом классе нормально было, что ты пьёшь, куришь, а в параллельном классе — кто-то уже беременная. Я из другого мира приехала.

Люди часто говорят, что много вас тут, понаехавших, которые переезжают в Москву в поисках лучшей жизни. У меня всё было наоборот. Я переехала в Москву потому, что так получилось. Папу перевели в управление кораблестроения, назначили начальником управления. Я переехала. Два года жила в Электростали, у меня там бабушка живет (мамина мама), а потом год в общежитии, пока родителям не дали квартиру в Северном Бутово, там тогда даже метро не было. Тяжело ли мне было? Нет. В шестнадцать — вообще ничего не тяжело. Даже в тридцать пять — не тяжело.

Тяжело начинается после сорока. Начинаешь понимать, что не всё можешь.

Я очень долго жила в парадигме, что могу вообще всё, что захочу. Недавно начала понимать, что, во-первых, не всё могу. Во-вторых, надо осторожнее с желаниями. Потому что, если жить по приципу «что хочу — то у меня и будет», то с первой ступенью надо очень осторожно. У меня короткий путь всегда от желания к цели, желание тут же становится целью, и к ней приходится идти. Или бежать.

«Бойтесь желаний — они сбываются» — хорошая фраза. Я аккуратнее сейчас с желаниями. Раньше так не было.

Пришло другое осознание времени.

— Откуда оно появилось?

— Родители заболели и ушли за полтора года. Сначала мама, а через год папа, один за другим. С этого момента я поняла, что есть вещи, которые я уже не смогу сделать никогда, потому что не для кого. Грустная у нас с вами беседа пошла. Давайте о чём-нибудь радостном.

— Кем вы хотели в детстве стать?

— Космонавтом.

Это не редкость в то время было, много кто хотел стать космонавтом. Это же очень круто, как сейчас — быть Илоном Маском. Потом выяснилось, что меня укачивает на каруселях и мечта умерла.

Хотела стать журналистом. Но это не была мечта, это шло по логике исключений. В средней школе у меня случился конфликт с учительницей математики, в результате чего я возненавидела математику и долго считала, что я не про цифры. Сейчас уверена, что это не так. Потому что, цифры мне доставляют не меньше радости, чем буквы. Но тогда я решила, что я не про цифры.

Начала думать, куда хочу поступать, и решила, что поступать хочу в МГУ из-за красивого здания на Ленинских горах. Дальше надо было отсечь все факультеты, которые связаны с математикой, то есть девяносто процентов возможностей. Остались филологический, исторический, журналистика. Филология совсем мне не интересна, потому что я не человек науки, точно. У меня нет для этого ни терпения, ни способностей. История — тоже туда же. А писала я всегда хорошо. Подумала: «Почему бы и нет? Наверное, я журналист». Пошла на факультет журналистики, куда меня и приняли. Через год поняла, что я — вообще не журналист.

В шестнадцать лет человек не в состоянии выбрать, кем он хочет стать.

Наша система образовательная построена так, что ты просто выкидываешь годы на высшее образование. Сейчас уже дети не выкидывают. Вот мои, например, и один, и второй решили, что не пойдут в универ.

Ты выкидываешь годы в попытках либо понять, что тебе не подходит то, чему ты учишься, либо в попытках получить базовое образование. Но, как правило, это желание родителей, которое ты реализуешь. Потому что, «так надо, все же в институте». На меня, на самом деле, не наседали родители. Я все эти решения принимала сама.

Через год я поняла что я не журналист, мне это не близко. Мне кажется, хороший журналист — человек, который способен не про себя, а про собеседника. Это редкое качество. Очень мало хороших журналистов я знаю. Прям реально мало. Эти люди талантливы, потому что они в состоянии прожить с человеком его маленькую историю. Они в состоянии не привносить туда свой взгляд. На это очень мало людей способны.

Я — эгоист.

Я по многим вопросам имею своё ярко выраженное мнение. Использовать меня как человека, который будет рассказывать про кого-то — неэффективно. У меня не получается. Все мои очерки были авторским взглядом на события. На мой взгляд, это не самое главное качество в журналисте.

Я поняла, что мне неинтересно быть журналистом. А потом поняла, что мне интересно зарабатывать деньги.

Деньги — очень понятный и простой эквивалент результата.

В чём-то же его нужно измерять. Результат в деньгах очень удобно меряется — растут они или уменьшаются. Причём, не личные. Меня личные мало интересуют. Мне всегда хватало.

Я в этом везучая: у меня всегда в момент, когда мне надо что-то, на это появляются деньги. Вот сколько надо — столько и есть. Мне стала нужна квартира — купила квартиру. Мне захотелось машину — появилась машина. Очень короткий лаг между желанием и реализацией. При этом у меня никогда не было лишних денег.

Никогда не жила в ситуации, что у меня есть деньги и не знаю, куда их потратить.

Вообще цифры — довольно увлекательно. А цифры в деньгах — ещё увлекательнее. Хотя — я по-прежнему ни фига не знаю про математику. Своим детям на уровне третьего класса уже не могла помочь с математикой. Но я очень хорошо складываю и умножаю цифры, которые про деньги. Мне они понятны.

Я со скепсисом отношусь к школе. Считаю, что мне школа ничего не дала. У моих детей школа тоже больше отнимала, чем давала. Это то место, где человека учат не высовываться, не высказывать собственное мнение, не иметь его ни по каким вопросам. Если ты серенький и молчаливый, то жить будет гораздо проще.

Мне кажется, не этому надо учить ребёнка. Его надо учить принимать решения. Его надо учить анализировать информацию в юридической и финансовой плоскостях. Чтобы он вышел из школы и мог бы жить самостоятельно. Школа должна помогать формировать базовые ценности, принципы, учить общаться с социумом, выстраивать отношения.

— Ваши дети умеют принимать решения?

— Умеют и учатся.

У старшего ребёнка — мой характер. Ему хрен помешаешь.

Младший — гораздо более спокойный и уравновешенный. Ему важно собственное мнение. Если оно о себе или о своём поступке норм, то моё мнение его не очень интересует. Мне с этим сложно, но я думаю, что морально он гораздо счастливее и спокойнее, чем мы с Тёмой. Потому что, с этим легче жить. У него есть внутреннее ощущение самодостаточности и комфорта, которого нет у меня никогда.

Был период, когда я думала, что классно быть маляром. Ты стоишь и красишь стенку. Бессмысленное такое занятие… Не то, чтобы совсем уж бессмысленное. От тебя зависит только эта стенка. Да и она не зависит! Ну, стенка… В конце концов, на пятый раз ты точно нормально покрасишь. Хотя, строители иногда доказывают обратное — даже с пятого раза можно плохо.

Я в следующей жизни очень хочу быть рыбой или ландшафтным дизайнером.

У ландшафтного дизайнера нет подчинённых, и он очень свободен. Самая классная штука — когда ты можешь работать сам на себя, без сотрудников. без руководителей, без коллег. Еще в самозанятости здорово, что нет постоянных заказчиков, а есть конечность проекта.

В бизнесе самое тяжёлое, что никакого финала нет.

Ты всё время находишься в дороге. Это как с родительством. У меня дети взрослые уже: двадцать два и девятнадцать. Я всё равно думаю: «Как он там?». Когда кто-то звонит по телефону и кашляет — говорю: «Почему кашляешь?». Казалось бы, он, наверное, уже сам может разобраться. Но я беспокоюсь. Это никуда никогда не уйдёт — я всё равно мама. Точно так же с бизнесом. С этим тяжело жить.

Поэтому, люди, которые обращаются ко мне: «Выступи на предпринимательском форуме» — они не по адресу. Меня можно звать, чтобы кого-нибудь отговорить. Это не всегда получается, но я стараюсь.

Предпринимательство (и тут даже страна ни при чём) — крест, который надо тащить. Если ты можешь его не тащить, а заняться чем-то более приятным — лучше не тащить.

В нашей стране крест в два раза тяжелее потому, что это ещё и очень страшно. Во многих странах страх отсутствует. Там падения и подъёмы после падений показывают твою ценность как предпринимателя. Когда ты упал и встал — ты многократно более ценен. У нас единицы людей, которые упали и их не запинали.

В России открыть и закрыть бизнес — как в Египте на верблюда сесть в туристическом месте. Сесть — рубль, слезть — десять.

Я единицы людей знаю, которые решились начать ещё раз. Единицы. По мне, так это герои национальные.

— Вы бы решились?

— Очень легко рассуждать о чём-то в сослагательном наклонении. Стараюсь так не делать никогда.

Я не знаю.

— Крест предпринимательский — стоит того?

— Мне кажется, это как с талантом. Причём, с любым талантом — с писательским, со спортивным. Если ты можешь не писать — не пиши. Любой талант — некомфортно для человека. Нельзя говорить «стоит» или «не стоит». Я просто не могу по-другому. Это характер. Это не только в бизнесе. Я не могу не лезть, потому что понимаю, что этого никто не делает, но кто-то же должен. Значит, я буду делать. С удовольствием подвинусь, если кто-то флажок возьмёт и дальше побежит.

Это не про то, что я должна быть особенная, знаменитая, и мне медаль надо дать.

Меня очень плющит, когда неправильно что-то.

Не могу с этим жить.

— А почему вас плющит?

— Характер дурацкий. «Не проходите мимо» называется.

— Отец?

— Ну, да. Процентов на девяносто пять — папа. Ему всегда было не всё равно. Он не мог, когда что-то было не так. Просто, если бы такой характер мальчику, — ещё ладно. А девочке-то за что?

Я и внешне похожа на папу, и в чертах характера похожа. Я очень работоспособная. Папа тоже мог работать, не покладая рук. Ему это было в радость — папа любил работать. Я такая же. Меня это не пугает, не смущает. Я не работаю через силу — я, правда, люблю работать. Мне нравится что-то создавать. Это папино.

— А создавать зачем?

— Затем.

Вы пришли про смысл жизни меня спрашивать?

Потребность у меня в мировой гармонии.

— Потребность в мировой гармонии?

— Ну, да. Хочу, чтобы было красиво и вкусно.

— Каким вы видите идеальный мир?

— Идеальным мир не должен быть — это скучно. Видите, у нас все кресла разные. Я не люблю, когда одинаковое.

Меня идеальный мир расстраивает.

Не люблю идеальных людей — они фальшивые. У меня нет Инстаграма — он раздражает. Я считаю, что это какая-то придуманная жизнь.

Интересно должно быть, идеально — не надо. Тоже на «и» вроде бы, но другое слово.

— Насколько часто вам в жизни неинтересно?

— Не часто.

Я не идиотка, чтобы мне было неинтересно.

Это очень кратковременный период, когда я делаю то, что мне неинтересно. Если я делаю что-то, что мне неинтересно — это может быть шаг к тому, что мне интересно.

У поколения нынешнего есть очень популярный лозунг: «Делай только то, что любишь». На самом деле — люби то, что делаешь. Это разные вещи.

Не бывает «делай только то, что любишь». Это какая-то странная жизнь. Мне кажется, она нереальная. Я просто не представляю, как это возможно, поэтому делаю неинтересное и то, что мне не нравится. Для меня неинтересное — ступенька к чему-то, что мне понравится.

Я вообще не очень люблю общаться с людьми.

Я — интроверт.

Не общаюсь с людьми, которые мне неинтересны, вообще ни под каким видом. Одна из привилегий моего возраста, характера и того, что я достигла, — могу позволить себе не общаться с людьми, которые мне неприятны, несимпатичны или неинтересны. Я стараюсь не делать этого ни при каких условиях.

— Вы через год обучения на журналистике поняли, что вам это неинтересно, но ещё четыре года отучились.

— В девяностые никто не учился. Есть было нечего. Профессора и студенты занимались только поиском пропитания. Журналистика, в принципе, была довольно свободным факультетом, хотя и очным. Я начала работать с первого курса и работала до пятого. Потом пришла, написала диплом. Это папа заставил меня. Сказал: «Настя, надо закончить институт».

Нет, я не училась, конечно. Я читала много, но я всегда много читала. На интересные лекции ходила, в каких-то вещах участвовала. Но в основном — студенчество прошло мимо меня. Я работала.

Первое студенчество было в Сколково. Я ходила и училась. Для меня в этом был смысл. Я понимала, зачем я это делаю. Я очень много получала от общения с людьми, с которыми я учусь. А в МГУ — нет, вообще. Появлялась в институте, чтобы не выгнали.

Бросать не принято было в то время. А что родители скажут? А чего бросать, если я и работать успеваю, и на учёбу никакого времени не трачу? Зачем буду бросать? Я и не бросила. В то время положено было, чтобы было высшее образование.

— В Facebook вы написали, что определились с желаниями. Написали список и осилили семнадцать.

— Уже шестьдесят четыре. Я работаю над этим списком.

— Что там?

— Не скажу. Там разные желания. Есть, например, с парашютом прыгнуть.

Беда в том, что мне даже первые семнадцать тяжело дались.

— Почему?

— Фиг знает!

У меня никогда не было больших желаний.

У меня есть цель, но это совсем другое. Какое у меня может быть желание? Я хочу купить шубу? Я не хочу шубу. У меня есть и я не ношу. Я хочу машину? Я не хочу машину. Я и эту продала, потому что она бессмысленно стояла гараже. Я езжу с водителем, либо стараюсь ходить пешком. Ещё иногда в метро спускаюсь, потому что так быстрее. Зачем мне машина? Мне ничего не надо.

Это, на самом деле, не очень здорово, потому что радости в жизни становится меньше. Желаний должно быть много, потому что когда они случаются — радостно.

Я не очень умею радоваться.

Это тоже качество, которое мне нужно тренировать. Вообще я очень много подмечаю в себе вещей, которые можно улучшить, исправить и доделать. Я — перфекционист. Я могу улучшать до бесконечности. Но сказать, что я готова что-нибудь сделать и потом отпраздновать это…

Ну, сделала и сделала — надо бежать дальше. Что праздновать-то?

Скорее всего, желания — это важно. Так что я пишу список. Блин, ну говорят, что есть люди, которые по пятьсот желаний пишут. Я сто домучить не могу третью неделю. Тренироваться надо.

— Чего вам не хватает в жизни?

— Свободы. Мне не хватает только свободы.

У предпринимателя нет свободы. А я предприниматель и мать, поэтому вообще свободы не видать.

Хочется вообще ни за что не отвечать. Несбыточная мечта.

Радости не хватает ежедневной. Вообще, её и в городе не хватает, и в стране. Мне кажется, надо начинать измерять индекс счастья. В Москве же есть районы, где жить не хочется. Ничего хорошего в них не будет. Ничего хорошего с людьми в них тоже не будет. Надо что-то делать.

Я начала об этом думать в рамках чёртовой кампании в Мосгордуму. Начала думать о вещах, о которых раньше не думала, потому что с ними не сталкивалась. Я живу в хорошем доме, в малоэтажной новостройке, которых в Москве практически нет, но сейчас это очень-очень дорогое жильё. Двадцать лет назад, когда покупала — не было дорогое. Тогда, наоборот, всем начали нравиться эти огромные дома, в которых куча людей живёт. А я не могу, когда много людей. Я живу в доме, в котором всего сорок квартир. Он с закрытым двором. Я там всех знаю. У меня там дети выросли в безопасном дворе, там игрушки никто не убирает, они общие лежат всю жизнь и елка каждый год стоит наряженная.

Я живу в крайне комфортной среде внутри Москвы.

Я приезжаю домой или на работу, там всё сделано точно так, как я хочу. Если не как я хочу, то я сама делаю, как я хочу, или людей вокруг меня заставляю сделать, как я хочу. Потому что, мне важно, чтобы вокруг была та среда, которая не мешает мне работать и думать. Мне надо, чтобы я чувствовала себя комфортно.

Когда я из этого всего попала в Перово и посмотрела, как живут люди, в каких домах, квартирах и подъездах они живут… Капремонт делается, и весь подъезд красят коричневой краской по белой кафельной плитке, коричневой краской.

Я не понимаю, почему нельзя эстетично все это делать: выбирать цвета, которые влияют на уровень счастья, стены позитивом разрисовывать, цветы ставить в подъездах, зеркала вешать… Ведь зеленая или солнечная краска она же стоит таких же денег, как коричневая. Зато ты выходишь, и у тебя красивая подъездная дверь и красивые стены.

Почему нам хочется жить в убожестве?

Не понимаю. Мне грустно от этого.

Мне кажется, что люди часто не задумываются, что радость — она из маленьких деталей складывается. Даже если мы издадим закон, что надо каждому раздать по пять тысяч долларов — счастье будет кратковременное, закончится через неделю. Все обрадуются, а потом всё откатится обратно — в говнище коричневых подъездов.

Несчастье тоже из маленьких деталей, из плохой погоды, отсутствия солнца, отсутствия денег на нормальные продукты, домашних заданий, никому не нужных, которые делаешь с первоклассником до ночи. Настроение складывается и из среды, которая нас окружает: из убогих лавок, подъездов, дверей, отсутствия зелени, загазованного воздуха на детской площадке, отсутствия парка в районе. Из-за того, что человеку обещают два года починить крышу. Из-за того, что у человека плесень в квартире! Это катастрофа.

Мне кажется, что важно измерять уровень счастья в районе, чтобы понимать, что не работает, и что-то делать. Привлекать специалистов по озеленению, а не гастарбайтерами кусты втыкать в замерзшую землю для галочки. Озеленение в Перово — издевательство. Не умеем — давайте привезём кого-нибудь.

В мире многое придумано до нас.

Наши попытки поиска собственной уникальности — смешны для мира и для разумных людей.

Не стыдно брать чей-то опыт и внедрять его. Почему-то в футболе мы рвёмся брать заграничных звёзд, чтобы они нас тренировали, а в урбанистике — нет.

Я хожу и фотографирую какие-то вещи. Мне только передать их некому. Например — районные доски: синие, страшные под стеклом. Там обычно телефон управы, лицо депутата с триколором и ещё чего-нибудь «радостное». Районные доски — мелочь, на них никто не смотрит. Но они уродливые. Можно же сделать красивые, полезные и сменяемые районные доски, например, с рекламой местных предпринимателей.

Сцены сделать в каждом микрорайоне, организовывать жизнь районную, активности, размещать их на этой доске, чтобы это было средством коммуникации радостных событий, а не мусоркой с триколором. Это же должно быть полезно для человека.

Почему не сделать красивые и полезные районные доски?

— Почему?

— Я не знаю.

Этим просто занимаются люди, которые не думают и не понимают важности мелочей. Им не встречаются в жизни районные доски. Они живут в отдельном мире. Тоже в Москве, но в отдельной. Им в этой отдельной Москве — нормально. Потому что, если жить в хорошем доме, ходить в театры, в хорошие рестораны — Москва изумительный для жизни город. Но большинство москвичей живут в другой Москве. Меня это беспокоит. У меня от этого настроение портится.

Ещё у меня настроение портится, когда я вижу, что надо что-то сделать, а это не делается. Меня очень раздражает строительство в Москве. Я считаю, что это просто кощунство. Сейчас, например, в очередной раз собираются ломать Бадаевский завод и на его месте построить жилой дом. Не понимаю, почему они принимают такие решения? Зачем им этот Бадаевский завод? Хотите жильё сделать — ну, отремонтируйте всё, отреставрируйте и сделайте жильё. Это же архитектурный памятник. Зачем его сносить? Чтобы вместо него поставить современное здание? Но ведь это история, наша история! Как так можно относиться к городу? Меня это расстраивает. Может быть, люди не понимают важности Бадаевского завода. А, может быть, — это всё деньги. Но это тоже грустно, потому что деньги в этом городе можно грести лопатой, и Бадаевский завод — не единственное место, на котором можно сейчас заработать деньги.

Заработайте в другом месте! Невозможно же.

Бесит, как московский бюджет расходуется. Он просто огромный — бюджет трёх стран, сложенный вместе! Многие вокруг меня считают что это всё потому, что бюджет разворовывается — это не так! Он наверняка разворовывается, как и всё в нашей стране, но я считаю что причина не в этом. У меня своё отношение к коррупции, непопулярное.

Я считаю: окей, ты украл. Но когда ты украл, тебе же без разницы, в какой цвет подъезд красить — в зелёный или в красный? Украл-то одинаково. Без разницы — бордюр делать или сквер. Даже, если ты имеешь откат на строительных работах — давайте будем делать их там, где они реально нужны. Это же пользу тогда будет приносить.

Ещё проблема — люди даже ради своего комфорта часто не готовы пальцем пошевелить. «Мы хотим, чтобы пришёл кто-нибудь и что-нибудь сделал». Не бывает так. Или бывает, но тогда, пожалуйста — какашечный подъезд. Получайте.

Я не думаю, что мы — великий народ, и заслуживаем другого правительства.

Мы имеем то, что мы имеем. Ровно потому, что мы такие. Ровно потому, что нам в какой-то момент лень задницу оторвать.

Страна головой живёт по-прежнему в социализме и в нём хочет остаться.

Скорее всего, нам из него никогда не вылезти, что довольно грустно. Должны века пройти для изменений, если это в принципе возможно.

Была Коммунистическая партия и в ней все состояли, она была мафией и бизнесом. А сейчас — такая же партия, только называется по-другому. Потом эта партия ликвидируется, потому что дискредитировала себя, и будет следующая партия. Название ты можешь поменять — суть не меняется.

Маленькая кучка людей принимает решения, руководствуясь собственными представлениями о том, как должно быть.

Я предлагаю руководствоваться опросом людей, начать с мелких вопросов: про дом, подъезд, район. Потому что участие людей в выборах сейчас показывает, что люди настолько не верят, что от их мнения что-нибудь зависит, что высказывать его особо не хотят. Но это не только потому, что они думают, что от них ничего не зависит. Когда ты что-то делаешь (например, голосуешь или высказываешь какое-то своё мнение), то потом за него надо отвечать. А это действие.

С действием вообще сложно.

Возьмём Facebook. В нём всё очень просто: ты можешь громко что-нибудь сказать и будешь героем. Ты можешь ругать Ксению Собчак или Путина, или ещё кого-нибудь, но делать ничего не надо. Раньше хотя бы надо было набраться смелости, найти где-то Ксению Собчак, выследить, бежать за ней, хватать за рукав, чтобы сказать: «Дура ты, Ксения Собчак. Платье свадебное у тебя дурацкое».

А сейчас — ничего не надо. Ты просто спрятался за своей аватаркой с котиком, и оттуда прям всё, что хочет твоя душонка сказать — говоришь. Чем известнее человек, тем ты себя круче, наверное, чувствуешь. «Я ругаю Ксению Собчак».

Мне даже интересно, что в голове у этих людей. Я мечтаю с кем-то из них поговорить. Но с ними сложно разговаривать, потому что у них невозможно ничего выяснить. Может быть, психологи знают.

Какой-то театр абсурда.

Человек пишет в Facebook: «Был в этом „Андерсоне“. Мне детский стул принесли сломанный. Вот такие у нас в стране говнодетские кафе, никогда не пойду больше и никому не посоветую, горите в аду». Мы это отрабатываем, смотрим, проверяем, что случилось, где сидел, почему принесли стул, был ли он сломан. Но я не понимаю: если ты хочешь сделать лучше — пройди по QR-коду перед лицом твоим на столе — пожалуйся, скажи менеджеру на месте, напиши на сайт, напиши мне в личку. У нас средств коммуникации с АндерСоном по любым жалобам и отзывам — пять штук. Зачем публично писать: «Я там был — там говно»? От этого кому лучше будет? А если к нам перестанут ходить, допустим, потому что вдруг все прочитали и не пошли — от этого то кому лучше будет? Хочешь улучшить — напиши чтобы исправили, так много людей делают, к счастью, но вот эта вот оголтелая агрессия с оскорблениями в FB зачем? Смысл в чём?

Скорее всего — это от безделья. От того, что надо куда-то девать злость.

В воздухе очень много злости.

Её много от всего — от плохой погоды, от того, что твоё мнение в городе ничего не значит, от плохого подъезда, от алкоголиков, которые пьют на детской площадке… Очень много злости. Её надо куда-то девать.

Возможно, есть вещи, которые нельзя изменить. Возможно, я не всё могу. Я не знаю.

Если окончательно согласиться с тем, что нельзя ничего изменить — тогда придётся менять себя в этом. Ты должен либо принять это и понять, что будешь так жить, либо нужно создавать себе место для жизни, где будет по-другому. Это очень сложные вопросы.

Я предпочитаю маленькими-маленькими шагами всё равно делать что-то.

Пустяковые изменения, мне кажется, хотя бы как-то улучшают ситуацию.

Я в «Андерсоне» людям часто это рассказываю. Почему важно улыбаться и радость создавать? Ты заразил кого-то радостью — человек пошёл и дальше улыбнулся. Почему важно здороваться? Потому что даже ты, как сотрудник, — пришёл, поднялся на лифте, поздоровался — человеку приятно. Большинство ведь даже в лифте не здороваются. Это вообще нонсенс.

Люди не знают, кто живёт с ними в одном доме, в одном подъезде, на одной площадке.

Вот напротив фабрика наша — в арендуемом здании, в комплексе зданий МИЗ.

Серенький такой асфальт, заборчик серенький и окурками всё заплёвано. Это тоже очень про страну говорит. Когда мы им принесли на согласование Андерсеновский дворик, то всё переделали: у нашего здания вход отдельный, рядом с входом в МИЗ, галька белая пляжная вместо асфальта, сирень, трава,, качели. МИЗ сказали: «Это мы не согласуем». Мы говорим: «Почему?». В ответ слышим: «Не надо в нашем говне красоту устраивать».

Я потом поняла: ведь в этом правда жизни. Когда всё серенькое и одинаковое — ты привыкаешь и тебе не кажется, что это говно. А когда рядом с сереньким и убогим появляется зелёненькое и красивенькое, то серенькое становится говном, потому что ты можешь сравнивать.

С другой стороны, нельзя не признавать, что Москва сильно изменилась, и что Москва для туристов сейчас — интересный город. Ко мне приехала подруга, которая вышла замуж много лет назад. Она жила во Франции, в Португалии, очень много лет не была в стране. Приехала и обалдела. Ребёнок её тоже обалдел. Они помнят другое время. Мы, живя здесь, изменения к лучшему часто не видим. Всё неоднозначно.

Откровенно говоря, я считаю, что на те деньги, которые есть в бюджете города, — можно было бы чуть эффективнее всё это сделать. Ну и вопрос приоритетов сильно важен: Если тебе десять лет в районе поликлинику не могут построить — не надо вместо поликлиники бордюры перекладывать. Сначала — поликлинику. Людей бесит, что деньги тратятся не на то. Когда у тебя нет денег и ты их не тратишь, это раздражает не так. А тут деньги есть, но на бордюры. А на поликлинику почему-то нет. Это странно.

— У вас получилось у дома взять в аренду чердак на двадцать лет. Как?

— У нас ТСЖ, маленький дом и все чердаки в аренде.

У нас есть чувак, старший по дому. Я ему сказала: «Надо бы сделать площадку на крыше, чтобы спортом заниматься. Дом же маленький, а с неё вид красивый». Он говорит: «Ну, возьми себе в аренду чердак и сделай». В общем, это случайно получилось.

На самом деле, это экономически нецелесообразно. Но у меня теперь есть крыша, с неё вид, и можно салют смотреть.

— Не всё должно быть экономически целесообразно.

— Это да!

Но вообще — всё.

Бизнес — про деньги, про систематическое извлечение прибыли. Меня смущает, что в нём стало слишком много лирики. Человеку внушают, что бизнес нужен, чтобы самореализовываться, менять мир. Нет. Бизнес должен зарабатывать деньги. А вот уже с их помощью ты можешь менять мир, помогать кому хочешь, отдавать их на благотворительность… Но это всё возможно только тогда, когда бизнес прибыльный.

Сначала деньги, а потом — всё остальное.

— Когда вам было страшно в последний раз?

— Перед выборами страшно было.

Очень страшно было, когда заболели родители. Страшно даже не то, что человек смертен — это нормально. Умирать, может быть, даже не страшно. Страшно, что будет больно близким людям.

Страшно за детей регулярно по разным причинам. Вот, решили, что Тима пойдёт в армию. Мне это страшновато, честно сказать. У меня к армии отношение неоднозначное. У меня же папа военный, но моя армия и флот — не та армия, в которую пошёл Тима.

Просто Тима, как я с Перово, — видел только одну сторону жизни, потому что она у него достаточно беспроблемная. Хорошо бы, чтобы он увидел другую. Я считаю, что в этом смысле армия как воспитательная мера — весьма полезная штука. Конечно, страшно было, что с моим ребёнком что-то может случиться, поэтому я все про часть в которую его распределили узнала, ну и вообще руку на пульсе держу, контролирую «деточку» свою.

За старшего тоже страшно, потому что он занимается предпринимательством. Причём, в сложной сфере — детских лагерей. Это ещё страшнее, чем за себя. Потому что по молодости осмотрительности нет.

Страшно бывает регулярно, когда очередной наезд от какой-нибудь проверяющей организации. Любая проверка может оказаться последней для бизнеса.

Я всё время живу под стрелой подъёмного крана.

Короче, со страхами всё нормально — полный комплект.

— Если бы вы могли прямо сейчас получить от судьбы карт-бланш на то, чтобы мгновенно освоить что-то новое — что бы это было?

— Фантастическую можно?

Я бы хотела, чтобы мне всегда везло.

Если реально, то я бы хотела, не учась, вставать на сёрфовой доске. Просто встал — и сразу эксперт. Учиться очень нудно и очень больно. А кататься — нравится.

Мне хочется на самую большую волну, но я не умею.

— Почему сёрфинг?

— Мне нравится. Я очень люблю воду.

Ну, могу наврать, что я вижу связь с бизнесом или ещё что-то. Но нет — мне просто нравится. Мне и на лыжах нравится, и на сёрфе нравится. Могу просто в волнах купаться. Недавно ездила в отпуск и купалась в серьёзный шторм — у меня от него второе дыхание открылось. Это очень круто — в шторм купаться.

— О чём вы мечтаете?

— Не скажу. Кто-нибудь прочитает потом. Это тайна.

— За что вам больше всего стыдно?

— Блин, на самом деле — за многие вещи.

Стыдно, что когда дети были маленькие — я могла вспылить. Я достаточно вспыльчивая. Могу иногда жёстче, чем надо. Накричать могу.

Есть какие-то вещи, за которые, может быть, не стыдно, но просто грустно от того, что они так получились. Много таких вещей. Но я не загоняюсь на эту тему. Что толку, если буду сидеть и думать: «Вот, надо было…»?

Мне всегда сложно выбрать.

Если рядом на площади четыре ресторана, то я всегда буду считать, что лучше в том, в который я не села.

— Вы часто рефлексируете?

— Не знаю.

У меня беспрерывный диалог с человеком, который у меня внутри. Он редко затыкается. Ему нужно постоянно выразить своё, отдельное от меня, мнение.

Мне хорошо с собой. Я с собой могу разговаривать, могу обсуждать что-то, могу сама с собой договориться.

Я — самодостаточная. Нас двое — мы самодостаточные.

— А самодостаточность — что значит для вас?

— Мне не бывает скучно.

Есть люди, которым нужна компания для общения. У меня нет такой потребности.

На меня чужое мнение поэтому слабо влияет. У меня есть собственное мнение, и оно важнее. Это тяжело, потому что я к себе отношусь критичнее, чем ко мне относятся окружающие.

Я редко собой довольна. Если мной довольны окружающие люди, но я собой недовольна — чужое мнение не перевешивает.

Мне важно, чтобы я была собой довольна. Это бывает очень редко. Когда прям что-то реально удалось. Например, я пропихнула закон, чтобы перестали снимать вывески по ночам в Москве. Год на это ушёл. Это моя личная победа. Если бы не я — закона не было бы.

Он мне важен, потому что я считаю, что это издевательство над предпринимателями, когда ночью приезжают и увозят вывеску, которая стоит триста тысяч рублей. А когда после этого ещё штраф в двести тысяч прилетает — просто кощунство какое-то. Если ты маленькое кафе — это реально просто может угробить твой бизнес. Сидишь без вывески несколько недель — кто про тебя узнает. Ад какой-то!

Для подобных побед мне общественное признание, может быть, не нужно. У меня от этого просто радостно на душе: от меня польза какая-то случилась людям, которые выживают как предприниматели в Москве. Это важно.

— Гордитесь этим?

— Горжусь, конечно… Но как? Я погоржусь немножечко, потом думаю: «Блин. Ну, вывески. А санпин-то всё равно — никак».

Кратковременный приступ гордости, короче, без последствий.

— Вы написали, что недавно очень многое поняли про журналистов и журналистику в целом.

— Я за последние полгода столкнулась с тем, что у журналиста есть своя сформировавшаяся позиция, с которой он ко мне приходит. Любые слова, которые ему говоришь — идут через эту призму. Что бы ты ему ни сказал — он напишет так, как считает нужным. Он будет использовать в тексте твои слова, выдернутые из контекста, чтобы подкрепить свою точку зрения. Я считаю, что это непрофессионально, неправильно и непорядочно.

Не хочу иметь дело с непорядочными людьми.

Очень неприятное было интервью на РБК прямо перед выборами в прямом эфире. Я вышла с ощущением, что меня подставили. В принципе, понимала, что ни на какие интервью нельзя идти, ни с кем уже нельзя разговаривать, всё равно всё перевернут ради хайпа, но РБК — издание, которое якобы позиционирует себя про предпринимателей. А они пособирали какие-то сплетни по дворам в Перово у коммунистов, абсурдные до крайности: например что я в Думу иду против пенсионеров, да и вообще я против пенсионеров…

Люди из оппозиции, которые про меня писали — писали про что? Я — буржуй, капиталист, никогда рабочий класс не пойму, а пенсионеров тем более — вот вам и вывод «Я не люблю пролетариат и пенсионеров». И вот эта ересь на канале РБК.

А это не «любовь к пенсионерам», это про результат. Я правда считаю, что окей, давайте в Думе пенсионеры будут представлены тоже, но посмотрите на нашу политику — в ней же одни пенсионеры.

А ещё есть люди — профессиональные пенсионеры, они больше ничем не занимались никогда. Они в двадцать стали политиками — пенсионерами и до семидесяти — пенсионеры. Они никогда ничего не создавали. Я просто не понимаю, что такие люди могут привнести нового. Наверное, они уже всё привнесли.

Блин, ну давайте попробуем по-новому.

Последние месяцы уже не представляла, как с этим можно жить. Вставать на сторону тех, кто кричал: «Надо ходить по улицам на митинги» — не считаю нужным, потому что не поддерживаю людей, которые это организовали. Считаю, что они это сделали сознательно, и это мерзко. Именно из-за них власть все силы бросила на демонстрацию силы, именно из-за них сели люди, которые просто под руку попались. Власти было всё равно, кого посадить, потому что просто нужно было продемонстрировать силу. А оппозиции было пофиг, кто из-за них пострадает, потому что они решают свои задачи и увеличивают свой политический вес. В этой схватке моськи со слоном потерпевшие только жители.

Под колёсами истории, как часто бывало уже в нашей многострадальной и немного чокнутой стране, оказались просто люди, которые на волне этой несправедливости всей решили, что нужно идти спасаться, бежать… Это же очень хорошая тема. Под неё правильные люди под знамёна встают. «Так как раньше — нельзя, надо по-другому». Да надо. Просто это не способ. Результат показал в очередной раз, что это не способ. Власти это, как слону дробина, людям — иллюзия победы, а в чём победа?

Короче, у меня только неприятные выводы из кампании. Самое грустное, наверное, то, как во всех этих кризисах проявляются люди. У меня много знакомых, которые не очень адекватно и очень агрессивно себя вели.

Потерялось уважение к иной точке зрения.

Если ты не считаешь, что надо идти на митинг, то ты — враг. Если ты сотрудничаешь и публично помогаешь чиновникам проводить какие-то инициативы — ты «политическая проститутка». Это вам цитата, про меня из FB времён выборов.

Никто не думает, что каждый по-разному не согласен.

Нас много в городе, которые не согласны.

Мы каждый день что-нибудь делаем. Я — одно, Нюта — другое, ещё кто-то — третье. Мы делаем. Как можем. Я, стиснув зубы, тоже делаю всё, что могу и как могу. Не на митингах, не публично, но от этого есть толк.

Мне вчера упрек прилетёл, что «предприниматели не объединяются и не идут на митинги, редко высказываются публично против власти». Да, всё так, такие мы малодушные людишки. Никто же не думает о том, что за нами наше дело стоит, в которое годы жизни вложены, люди стоят, много, семьи их. Мы за них отвечаем. Поэтому каждый раз взвешиваем, может ли это выступление последним оказаться для моей компании. Вот такой выбор.

При этом я к людям-чиновникам, которые что-то делают, могу нормально относиться и считать, что они приносят пользу. Опять же, ту, какую они могут принести, учитывая систему, в которой они находятся. Их не очень много, но они есть. У них иногда опускаются руки, и они говорят, что больше не могут: «Количество прилагаемых мною усилий, моя занятость, то, сколько я отдаю этой работе, и выхлоп, который я получаю итоговый — несопоставимы». Это грустно. Но, опять же, можно сидеть и ничего не делать, а можно делать хоть что-нибудь. Я считаю, что нужно делать хоть что-нибудь.

— Как вы разделяете друзей и знакомых?

— Никак не разделяю. Я просто знаю, что это друг, а это знакомый. Я об этом не задумывалась никогда в жизни.

Друзья — те, кто знают меня такой, какая я на самом деле, и соглашаются, что я имею на это право. Их очень мало — я довольно сложный человек. Дружить вообще надо уметь: в дружбу надо инвестировать время по-честному, как и в любую деятельность. А я не очень умею. Я готова, если у человека какая-то проблема, его поддержать. Я помогу. Но разговаривать с человеком полтора часа по телефону, потому что он мой друг, или «давай встретимся» — я не готова, потому что у меня на это не хватает душевных сил.

Я, может быть, просто не очень умею дружить.

— Что для вас любовь к Родине?

— У меня нет любви к Родине.

У меня вообще слово «любовь» сложное. Я не представляю себе, что такое «любить Родину». Это отмирающая штука. По крайней мере, для меня — точно.

У меня нет любви к Родине. У меня есть любовь к месту. Я люблю дачу. Это кусок Родины. Я там чувствую себя в своём мире. Я люблю свой дом. Опять же, это территория, на которой мне комфортно, и мне там нравится.

Я люблю Родину? Нет. Я люблю людей, которые в ней есть и отдельные места. У меня нет любви к Родине.

Не нужна Родине любовь. Уважение нужно.

Мне кажется, что уважение — теряющаяся штука в нашей жизни. Уважение друг к другу, к месту, в котором ты работаешь, к компании, на которую ты работаешь, к городу, в котором ты живёшь, к мэру этого города. Даже, если он тебе не нравится. Иначе — когнитивный диссонанс начинается.

Если ты живёшь в этом городе, то у тебя есть мэр, которого выбрали большинство людей твоего города. Тут как с решениями в компании. Ты можешь спорить до определённого момента. Но если решение принято, его надо идти реализовывать. А если не хочешь его реализовывать — нужно идти работать в другую компанию.

Когда пишешь про мэра своего города «оленевод» — ты не уважаешь ни свой город, ни людей, которые выбрали мэра, ни себя.

Я не про любовь. Я про уважение. Для меня это гораздо более важная штука.

Любовь… Слово сложное. Что такое любовь? Это «люблю — жить не могу»? Где-нибудь жить на чужбине и скучать по берёзкам? Мне кажется, сейчас совершенно по-другому жизнь устроена. Люди много путешествуют, смотрят.

Что такое любовь к стране? Чтобы жить только здесь и нигде больше? Не знаю, у меня такого нет. Нет у меня любви к Родине. А почему не пожить ещё где-нибудь, а потом приехать сюда?

— Что для вас важнее в жизни — милосердие или справедливость?

— Справедливость? Справедливости нет.

Что такое справедливость? Мне одно справедливо. Менеджеру, который работает — другое. Мне справедливо, чтобы менеджер получал, чем хуже работает — тем меньше денег, чем лучше работает — тем больше денег. А менеджеру справедливо, чтобы он получал одинаковую зарплату каждый месяц. У нас с ним разное понятие о справедливости.

Мне можно было бы вопрос задать: «Что важнее — милосердие или результат?». Я бы сказала: «Результат».

— Почему?

— Я так устроена. Мне важен результат. Но если выдернуть этот ответ из контекста, то можно из меня ужасный образ слепить. Бог бы с ним, с образом. Но просто в приложении к разным ситуациям это…

Смотрите. Человек плохо работает, плохо выполняет свои обязанности. При этом у него дома жена неработающая и ребёнок с инвалидностью. Человека надо уволить. Что делать?

Я уволю. Да, человека жалко. Но это объективная реальность — он не выполнил свою работу, от невыполнения работы компания пострадала. Она пострадает дальше, потому что мы будем платить два раза деньги за одну и ту же работу. Мы потеряли время. А за мной стоят люди, которым нужно зарплату платить. У них тоже дома дети и обстоятельства. Мы здесь не про милосердие, мы про рабочие отношения. Нельзя сравнивать мягкое с тёплым. Не сравнивается.

— Какой главный кайф в том, чтобы быть Анастасией Татуловой?

— Никакого кайфа! Я замороченный и сложный человек. Никакого кайфа. Не знаю вообще о таких преимуществах. Пожалуй, я бы не согласилась собой быть.

Я бы лучше согласилась быть маляром.

— Чем вы хотите в старости заниматься?

— Я не хочу очень долго жить. Дальше семидесяти пяти — вообще не хочу. Просто незачем. Не хочу долго жить в старости, потому что хочу на лыжах кататься. Хорошо бы ещё на сёрфовой доске, конечно, но опасно уже будет. Может быть, сяду в старости — книжку напишу. Не знаю.

Очень разные представления о старости в разном возрасте. Помню, в двадцать точно казалось, что сорок пять — старость. Но мне сейчас сорок пять — как бы я уже в старости, получается, но для меня теперь старость отодвинулась примерно на 72. Чем я хочу заниматься? Хочу с внуками сидеть? Нет, не хочу.

Хочу в театры ходить, путешествовать хочу, в бассейн ходить, на массаж хочу ходить, в баню, книги читать, в музеи ходить. В общем, всё то же самое хочу делать в старости. Главное, чтобы с её приближением страхов становилось меньше, а радости — больше. Но пока — нет. Пока я по этому светлому пути не пошла.

— Я, когда готовился к интервью, обнаружил, что страница в «Википедии» про вас предлагается к удалению с пометкой «не видно значимости ни в бизнесе, ни в политике».

— Классно. Я не знала, что про меня есть статья в «Википедии». Ужас какой!

Я не хочу быть в «Википедии». Зачем это?

Если вы думаете, что я из-за этого расстроюсь, то я не расстроюсь. Пусть не будет статьи в «Википедии». Я считаю, что папа точно достоин статьи в «Википедии». А я…

Зачем мне статья в «Википедии»? Мне не очень хочется быть заметной.

Я заметность сложно переживаю. Не получаю от неё удовольствия.

Возможно, потому что я интроверт, и с годами это не проходит, а наоборот, увеличивается. Заметность меня не радует.

Сказать, что я люблю выступать? Не люблю.

Я отказываюсь от ста из ста выступлений.

Приняла для себя решение, что выступаю только за деньги. Делаю это очень редко.

Гонорар отдаю «Дому с маяком» и фонду «Вера». Бесплатно выступать не соглашаюсь, потому что для меня лекции — работа. Причём работа из тяжёлых. А пиар мне не нужен.

Сейчас очень много ереси: «А расскажите, как вы занимаетесь своим личным брендом». Никак! Представляете? Мне не нравится, что меня знают, что на меня оборачиваются, что на меня пальцем показывают, что про меня пишут. Мне от этого дискомфортно — кто-то залезает в мою в жизнь и начинает подглядывать.

— Вы в себе часто сомневаетесь?

— Всё время.

Этого, может быть, не видно, потому что я научилась с этим жить. Только самые близкие знают, что мне любые решения даются с трудом.

В нашей стране, к сожалению, ошибка возводится в ранг неудачи. Но ошибка — просто способ познания мира.

Если вы не умеете печь блины, и у вас получаются комочки — пеките комочки. Это иногда бывает актуально. Из любой ошибки, как правило, можно (если только она не самая мусорная) извлечь пользу, а то и прорыв какой-нибудь. Из любой ошибки может что-то получиться. Просто надо под другим углом посмотреть. Может, до тебя никто комочки не пёк. Может, ты поставишь эти комочки продаваться — они стрельнут. Все остальные блины делают, а ты придумал комочки.

— У вас были такие комочки?

— Постоянно.

Несколько лет назад купили машину, чтобы делать эклеры и заварные кольца с творогом. Мучились-мучились — ни хрена не получаются кольца. Зато получились шарики. Мы их поставили — они стали продаваться! А столько мучились… Ну, не получаются кольца — и всё тут! Не кольца получаются, а шарики!”. А шарики — прикольные оказались, мы теперь шарики продаем, наши шарики теперь даже во Вкусвилле продаются. Так бывает. С комочками.

— Можете ли вы простить предательство?

— Меня сложно предать — у меня нет ожиданий от людей. Вообще, я ничего хорошего про людей не думаю.

Человек — существо слабое.

У меня нет такого, что кем-то очаровываюсь, а потом разочаровываюсь. Я из тех, кто изначально очаровываться не будет.

У меня есть требования к людям, которые у меня работают. Эти требования очень понятные. Предательство в списке этих требований не фигурирует. Если украл деньги — это не предательство. Это мошенничество.

Предательство — когда ты на кого-то рассчитывал, а человек повёл себя в сложной ситуации не так, как ты ожидал, не так, как ты считаешь правильным, не по твоим принципам, не по твоей совести.

Я не рассчитываю, поэтому нет у меня предательства. Люди будут поступать так, как сложатся обстоятельства и так, как они считают нужным.

Я рассчитываю только на себя.

Вообще, для меня вопрос доверия — это вопрос мой, а не возлагаемый на человека. Хочешь кому-то доверять — доверяй. Если ты хочешь доверять кому-то и понимать, что у тебя не пропадут деньги — подстрахуйся тогда, чтобы они не пропали.

— Вы когда-нибудь хотели уехать из России навсегда?

— В каждой избушке — свои погремушки. Везде есть то, что мне нравится, и то, что мне не нравится. Везде есть разные люди. Жизнь не линейная, и говорить о том, что я хочу уехать, чтобы вообще всё проклясть и больше никогда сюда не вернуться — нет. Москва — очень комфортный для жизни город.

Хочу ли я, как любой нормальный человек, обезопасить детей, жизнь и бизнес? Хочу.

Я занимаюсь своей безопасностью, как и все предприниматели в этой стране.

Вернее, в нашей стране. «В этой стране» — плохая штука, но я в последнее время стала ловить себя на том, что раньше не говорила так, а сейчас часто — «в этой стране».

Хочу ли я куда-то переехать и начать заново? Не знаю. Я об этом, честно говоря, не думала. Хотя, если подумать, то точно с этим справлюсь. Всегда, когда путешествую — смотрю ниши и мне везде видится, что, если бы я здесь стала это делать, все бы сдохли конкуренты рядом. Потому что, абсолютно точно, я сделала бы лучше.

В общем, я не могу сказать, что я человек одной страны. Я везде могу жить. Даже если я не знаю языка — не проблема, я его точно выучу за полгода. Объясниться могу вообще абсолютно везде, скорее всего.

— Вы устраиваете званый ужин и можете позвать на него любых трёх живых или мёртвых предпринимателей. Кого бы вы позвали и почему?

— Никого бы не стала звать, кто умер.

Я бы позвала своих друзей. Не ужинаю с незнакомыми, потому что не люблю разговаривать с незнакомыми людьми, а ужинать люблю в хорошей компании. Я бы позвала Женю Дёмина, владельца SPLAT. Я глубоко его уважаю. Он интерсный, хороший человек, запредельно классный предприниматель у него производство и с ним весело. Это важно для званого ужина.

Я бы позвала Диму Кибкало, потому что тоже крутой предприниматель, я его люблю, он мой друг и с ним всегда интересно и разговаривать можно обо всем на свете. Дима и Женя между собой бы тоже очень клёво разговаривали, что важно для званого ужина.

Третьим я бы позвала Колесникова из «Технониколь». Он совсем на них не похож, на этих двух, но я им тоже восхищаюсь, он империю построил целую, производственную. Интересно, как сложится.

Я почему думала над ответом? Только трёх — сложно.

Я бы троих позвала, но потом бы ещё стулья подставила.

Обязательно нужно позвать Барно из «Вилгуда». Нужно позвать Таню Бакальчук, которая Wildberries. Нифантьева позвать с его аптеками. Они все незаурядные предприниматели, азартные, разные, умные. Ещё я бы позвала Владимира Евтушенкова. который АФК Система, обязательно. Это другая уже эпоха предпринимательская, интересно про нее поговорить за ужином будет.

— Какие у вас с верой отношения?

— Спокойные. Я верю.

Я верю, что в итоге всё идёт, как должно быть, и многие вещи от нас не зависят. А там дальше — про обезьянок или инопланетян, или про мужика с бородой, или про ещё кого-нибудь…

Я точно верю в то, что многие вещи не зависят от нас и хорошо — всегда есть, на кого спихнуть.

— Как бы вы хотели умереть?

— Я бы хотела умереть, когда решу, что мне надо умереть. Это абсолютно точно должно быть подготовленное мероприятие, чтобы потом никто из моих друзей и родственников не мучился, чтобы все понимали — время пришло, и ушел человек. Больше нет требований.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Сорвали мне рабочий день. С другой стороны, он был бы не очень, скорее всего.

А, кстати, почему вам нравится этим заниматься, брать интервью?

— Нравится с людьми разговаривать и понимать, как они живут.

— Завидую тем, которым нравится с людьми разговаривать.

Расшифровка интервью с Анастасией Татуловой

Интервью с Анастасией Татуловой после редактуры

Интервью с Анастасией Татуловой после согласования